Четвёртая четверть

Домой я приехал вечером, полседьмого. Возил к врачу своего попугая — он простудился. Вернее, попугай не мой, а Гетки Рониной. Зовут его Сергей. Смешной такой — весь пёстрый, но больше красного. Сергеем назвал попку ещё Антон Александрович — Геткин папа.

Сейчас он тяжело ранен. Лежит в госпитале и никого не узнаёт. Ни Маргариту Петровну, ни Гету, ни Андрея Озирского. А ведь работал с ним в Питере и в Египте — по делу «лунатиков». И тогда же пострадал. Его машина взорвалась по дороге с объекта «Ольгино» в город.

Уйму осколков из него вытащили. А тот, что в черепе застрял, побоялись трогать. Генерал сразу же может скончаться, и семья потому разрешения не даёт. Семья — две женщины — не могут решиться. Хотя Андрей — за, потому что хуже не будет.

Маргарита Петровна, генеральша, плачет всё время, «колёса»* глотает горстями. Гета боится, как бы мать на наркотики не подсела. Она бывает то очень возбуждённой, то совсем вялой. Один день мечтает, что папа скоро поправится, пройдёт медкомиссию, и всё будет нормально.

А потом начинает плакать. Оно и понятно. Полгода пошло, а генерал ещё и шевелиться не может. Даже голоса не подаёт — осколок пробил гортань. Она с Озирским не согласна. Говорит, что может быть и хуже. Если Антон Александрович умрёт во время операции, тогда уж точно не останется никакой надежды.

Ну вот, при таких обстоятельствах им некогда ухаживать за попугаем. Хватит Гете одной собаки. У них водолаз, Марта, уже старая и подслеповатая. Но любят Ронины её безумно. Мать работает Гета — тоже. Она — училка в школе, у мелких*. Приползает домой никакая.

Работает первый год, не привыкла ещё. Хоть у них только по четыре урока, так ведь нужно и тетрадки проверить, и к завтрашним занятиям подготовиться. А потом ещё и к отцу в госпиталь съездить. Когда Озирский в Питере, и помочь не может, приходится отца ворочать при помощи медбратьев.

Сначала те по-благородному деньги не брали. Но потом стали намекать, что доброта кое-чего стоит. Я же понимаю, как Сергей их бесит. И так тошно, а он орёт чепуху всякую. После того, как Ронин взорвался в машине, Сергея отдали соседям. Так те его только материться научили.

А потом их квартиру обчистили — взломали дверь. Попугая, конечно, украли вместе с клеткой. Сам он — из Южной Америки. Дорогущий, с салатной грудкой и огромным клювом. Знает пятьдесят слов. Из них — пять матерных.

Сергея вернули Рониным недавно, из Тулы. Он сам московский адрес сказал, когда воров взяли с поличным. Его хотели продать задёшево, чтобы только на водку хватило. Сначала Гета с матерью очень обрадовались, а потом опять заныли. Мол, некогда клетку чистить, а Сергея жалко. Ведь папа его так любил!

Вдобавок, он вон какой умница — сам вернулся домой. Скучал, значит. Короче, я предложил забрать его к себе, в Тёплый Стан. Птичка занятная, симпатичная. Да и времени у меня больше. Мой миттельшнауцер Вилли попугая не сожрёт — ведь не кошка. У Рониных ведь тоже Марта есть, и Сергей привык к лаю. В комнате моей матери стоит аквариум с рыбками, так что только попугая нам и не хватало.

И Озирский меня поддержал:

— Да справится он, справится, Маргарита Петровна! Что ему ваш Сергей, когда на счету Руслана Величко хурал бандитов, и это в десять дет! Если вы не доверите птицу кавалеру ордена Мужества, то кому тогда доверите?

— Ладно, Русланчик, забирай! — сдалась Генриеттина мать.

И проворненько так упаковала мне попугая, завернула клетку в тёплый платок.

Март в этом году был очень холодный — настоящая зима. И Генриетта боялась, что Сергей простудится. Мне тогда-то весело стало, а теперь чуть не плачу. Гляжу на то место, где клетка висела, и дрожу. А вдруг помрёт птичка? Тогда в глаза Рониным смотреть не смогу. Если очнётся всё-таки их папа, ему горе такое, что не сберегли! А если, жуть такая, не выживет, будет ещё хуже. И памяти по нему не останется.

В общем, мне хреново очень. Пришлось даже закурить. Хотя я с такими делами пробую бороться — особенно если мать дома. Но сегодня её нет, она ушла на занятия. Учится делать интерьеры в лоскутной технике — одеяла, подушки, покрывала разные. Говорит, что эта работа очень её успокаивает. Всё плохое забывается, наплывает детство. Самое главное, что сердце не болит. Уже три месяца приступов не было. И я рад. Пусть любые «бабки» платит, лишь бы здорова была. А я заработаю. У Андрея попрошу задание. Надоело отдыхать…

Я открыл дверь на лоджию, чтобы мать, когда вернётся, ничего не учувствовала. Я курю «Мальборо», и сейчас в пачке всего две штуки осталось. Других ребят угостил во дворе, когда возвращался от попугайского врача. И тётка к нам привязалась — из нашего дома. Заорала, чего курим. Ведь пацанам-то и моего меньше. Вальке с десятого этажа восемь лет, а он папиросы смолит. Даже я такие не переношу — потом тошнит. А он — запросто. И друзья его из класса — тоже.