Чёрный огонь Венисаны

© Линор Горалик, 2022

© Издательство «Лайвбук», оформление, 2022

«Одну молодую монахиню изгнали из ордена святого Торсона, потому что она стащила на кухне кусок пирога с мясом муриоша, приготовленного к Честному Празднику. Это бы ничего, но она так боялась оказаться Нарушительницей Праздника, что соврала своей напарнице, будто никакого пирога не ела, и та при трех других братьях три раза сказала ей: „Уходи!” Обливаясь слезами, молодая монахиня карабкалась все выше и выше по лестницам и балконам Венисальта, зная, что нигде ей, лишенной орденского шарфа и никем не любимой, не найти приюта, и забралась так высоко, что ей встретилось гнездо муриоша. Обессиленная, ослабшая, с кровавыми мозолями от веревок и перекладин на дрожащих от усталости руках, молодая монахиня не могла двигаться дальше. „Сегодня ночью муриош возьмет меня в жены, а утром оторвет мне голову и выпьет мою кровь, – подумала она. – Что ж, так тому и быть. Все равно мне некуда деваться, а нынче я хоть посплю до утра”. Из последних сил бывшая монахиня проползла через лабиринт костей и палок, переплетенных крепко-накрепко корнями „береникиных волос”, и оказалась внутри гнезда. Здесь остро пахло звериной шерстью и горько – корнем сердцеведки, и от сильного, горького сердцеведочного запаха у бедной монахини пошла кругом голова, да так сильно, что она потеряла сознание. В обмороке ей привиделось, что она по-прежнему карабкается все выше и выше, а ужасный ветер срывает с нее балахон. От стыда молодая монахиня очнулась – и увидела, что над ней стоит огромный белый муриош и рассматривает ее, уперев когтистые лапы в мохнатые бока. Монахиня сразу поняла, что муриош этот совсем старый: глаза у него были, как ртуть, когти – как перламутр, а на витых рогах столько мелких веточек, что казалось, будто на голове растут два куста; скоро-скоро этому муриошу предстояло рассыпаться на десяток мелких неразумных козлят, которые еще год будут бегать, блея дурными голосами, по стенам Венисальта, пока не начнут вставать на задние ноги и умнеть, если только до этого люди их не перебьют. От ужаса монахиня не могла даже отползти, а муриош склонился над ней, осмотрел ее черный балахон и тяжелые рабочие ботинки и сказал: „Что это на тебе нет шарфа, монахиня?” „Меня изгнали из ордена”, – еле слышно сказала та, делаясь потной от стыда. „Неужели ты плохо ухаживала за сердцеведками, и они завяли? Чему же тебя учила твоя мать?” – с презрением спросил муриош. Монахиня смогла только помотать головой. „Неужели ты шепотом рассказывала своим детям небылицы про то, что вы когда-нибудь вернетесь в Венискайл?” – грозно спросил муриош. В ужасе от одной такой мысли монахиня опять замотала головой – у нее еще и детей-то не было. „Неужели ты слишком много разговаривала, и твои братья перестали тебе доверять?” – с отвращением спросил муриош. Монахиня замотала головой снова – что-что, а она была праведно молчалива. И тогда муриош грозно спросил:

„Неужели ты солгала?”

Монахиня повесила голову, и у нее из глаз потекли слезы. „Такая жена не нужна мне даже на одну ночь”, – сказал муриош, схватил монахиню своими огромными лапами, да и выкинул ее из гнезда…»