Черный дракон

Теплый мартовский день. Падает снег. С мягким, рыхлым треском вспыхивает и рвется вдоль трамвайного провода широкая полоса электричества.

Медленно опускаются угловатые снежинки; кажется, будто они раздумывают, где бы им получше приземлиться.

У каждой своя судьба. Эта вот опустится скорее всего у основания чугунной решетки, в тихом, укромном углу, и неопасны ей здесь будут ни метла дворника, ни шаги прохожих. Радушно примет ее пышный, пухлый сугроб, где уже успели бережно приземлиться мириады таких же точно снежинок. Только издали поверхность свежевыпавшего снега кажется сплошной, слитной, а вглядишься — и каждая снежинка лежит сама по себе, целехонька, со всеми своими шестью мохнатыми гранями.

Другая облюбует себе место на сутулой спине прохожего, зацепится за ворсинки пальто, и с такою четкостью выступит вдруг на черном фоне все ее кружевное, безукоризненно строгое строение, словно глядишь на нее в увеличительное стекло.

Иногда вдруг захочется почему-то узнать судьбу этой именно снежинки, и долго-долго следуешь за неизвестным тебе человеком, уставившись ему в спину и сворачивая за ним во все улицы и закоулки. А прохожий идет и идет себе. И нет ему никакого дела до этой шестиугольной звезды, этого изумительного кристалла, в котором заключено столько же водяных молекул, сколько снежинок на всей вот этой площади. Дико мятущиеся в незастывшей водяной капле, здесь, в снежинке, эти молекулы дисциплиной кристаллического сцепления приведены в строжайший порядок, расположились невидимыми решетками, пересекающими друг друга во всех направлениях.

Об этом вот обо всем и сегодня, как всякий раз, когда урок физики бывал последним, не могла не подумать Маруся Чугунова, рассматривая снежинки на рукавах своей плюшевой шубки и на перчатках.

Они стояли после школы впятером: Маруся, Катя Зайцева, Вася Крапивин, Коля Ершов и Миша Бутылкин — поодаль трамвайной остановки, за деревянной низенькой, до колена решеткой сквера.

Уже обо всем было переговорено, а все еще не хотелось расходиться. Так они и стояли, то вспоминая что-нибудь, невесть почему смешное, из минувшего школьного дня, то дружески подтравливая один другого и толкаясь, а то так просто, молча помахивая сумками.

Ершов был задумчив. Высмотрев какую-нибудь из медленно падавших снежинок, он подставлял под нее ладонь, но снежинка, сделав легкий зигзаг, почти всегда отклонялась в сторону. Возможно, что отклоняли ее согретые ладонью токи воздуха.

Но Ершов упорствовал. Казалось, что он занят был необыкновенно важным делом. Наконец, одна из снежинок коснулась горячей ладони и, мгновенно сделавшись прозрачной, растаяла.

— Приземлился, — пробормотал про себя Ершов.

Ребята насмешливо переглянулись.

— Коля, а правда, что тебе по ночам прыжки с парашютом снятся и тебя мать к кровати привязывает? — спросила Катя Зайцева.

Ершов пренебрежительно промолчал, спрятал руку в карман и нахмурился.

Он стоял с засунутыми в карманы пальто руками, со сдвинутой назад шапкой-кубанкой, то есть почти кубанкой, потому что мать взяла и испортила: пришила зачем-то уши. Закрученный русый вихор торчал над серединой лба. «Корова языком лизнула», — ласково дразнил отец.

— Смотрите, смотрите! — вскричал Миша Бутылкин, громко расхохотавшись и показывая пальцем на только что отошедший от остановки переполненный трамвай.

Произошло вот что. Огромного роста парень в желтом ватнике и в подшитых кожею валенках, с деревянным коричневым сундучком в руке выскочил из какого-то подъезда и бросился вдогонку за трамваем.

Ухватившись за поручень, он бежал некоторое время рядом, так как некуда было поставить ногу.

Последним на подножке стоял толстый человек с поднятым несмотря на теплую погоду воротником и в каракулевой шапке.

Парень вспрыгнул на ступеньку. Толстый гражданин резко отдернул ногу, прижатую валенком парня, и его правая калоша, описав большую дугу в воздухе, упала на мостовую.

На хозяина калоши жалко было смотреть. Стесненный поднятым воротником, он с трудом повернул багровое, гневное лицо в сторону парня и стал кричать на него. Это была безысходная ярость: толстому гражданину нельзя было даже взмахнуть рукой, так как надо было держаться за поручни.

Трамвай набирал ход. Калоша одиноко чернела на снегу. Двое проходивших мимо мальчуганов, подпинывая, стали гнать ее перед собой.

— Крапивин! — обратился Коля Ершов к младшему из своих товарищей, придав голосу властность и сухость команды. — В направлении норд-вест-тень-норд терпит бедствие судно неизвестного флага. Приказываю взять на буксир и доставить в нашу гавань. Если владелец не явится с выкупом, считать призом!

— Есть, капитан! — отвечал, напыживаясь, Крапивин.

Он по колено в снегу подошел к низенькой решотке сквера и перепрыгнул через нее; мгновение, и калоша была в его руках.

— Ну зачем она вам? — неодобрительно спросила их Катя Зайцева, и над большими ее очками в роговой оправе сдвинулись и напряглись безбровые лоснящиеся ямки.