Чёрная вьюга

Вой сирены застал Михеича как раз в тот момент, когда он прикидывал по своим трём оставшимся костяшкам домино – стоит делать рыбу или нет? Вроде ж пятёрки застряли у Лёхи? На захватанной газете рядом тихо позабылись остатки обеда – с опустевшей четвертинкой и неизменным шматком подтаявшего по жаре сала, а к хлебным крошкам со страхом и вожделением уже присматривался усевшийся на ржавые перильца наглый воробей.

– Да чтоб им! – в сердцах ругнулся Михеич и распрямился от стола.

Бригадир механиков ремонтного цеха, он почитал обеденный перерыв с его традиционным и непременным забитием козла куда более свято, нежели иные ревнители великий и малый пост.

Сирены взвыли вновь, уже в разных местах. А судя по доносившемуся издали басовито-сиплому рёву, и на соседнем металлургическом комбинате тоже. Однако не от того застыл Михеич, чувствуя как в жилах стынет кровь и будучи не в силах поворотить голову. Сидевший напротив широкоплечий и загорелый Лёха смотрел куда-то за спину своего бригадира, замерев куда там статуе. Отчего-то он белел и белел лицом с въевшейся в него навек копотью, и от того по телу почтенного механика пробежала та холодная и рябая дрожь, когда он ещё во времена службы видал, как словно в замедленном сне медленно падал и падал потерявший управление реактивный истребитель в празднично и беспечно бурлившую людскую толпу…

Больше всего не понравился бригадиру взгляд Лёхи. Выкаченные, тускло блестящие глаза с нелепо замеревшими белками и расширенными как у нарка зрачками. Нет, всё же, именно взгляд – застывший, стеклянный. И абсолютно безумный.

На всякий случай прижав ладонь к начавшему последнее время что-то пошаливать сердцу, Михеич споро обернулся. Что б там ни было, а механикам завсегда первым отдуваться приходится, это я вам верно говорю… из-под навеса, устроенного за углом родного ремонтного цеха, куда ввиду летней жары и перекочевало традиционное забитие козла, обычно виднелась через забор вторая домна соседей с прихотливо обвивавшей её вязью трубопроводов и переходов.

Но сейчас странно покосившаяся громада исчезала в поднявшемся на полнеба неярком мареве могучего сияния. Дрожала, дробилась и растворялась в этом пожирающем её облаке, словно картинка на экране телевизора в хорошую грозу.

– Мать моя женщина, – похолодевшими губами выдохнул Михеич, внезапно осознав, что вокруг уже стоит непонятная, просто-таки неестественная тишина.

Сердце глухо ухнуло в гулкую пустоту, в которой давно растворились все потроха, и неуверенно, на пробу стукнуло. Обернувшись обратно к своим в поисках хоть какой-нибудь если не поддержки, то объяснения, бригадир совсем некстати заметил, как прямо сквозь закоптелые железобетонные стены родного цеха медленно просвечивает уже знакомое сияние. Похоже, весь мир гавкнулся, и лишь этим закутком меж стеной, забором и гаражом не заинтересовался вселенский армагеддец.

– Атас! – заорал он и сдёрнул с места застывшего столбом Лёху. – Тикать!

Братья-электрики, с которыми механики традиционно сходились в выяснении отношений за доминошным столом, сориентировались быстро. Один подхватил валявшийся в лопухах обрезок трубы и с лязгом рванул им приржавевший напрочь замок на задней стенке гаража. Второй по своей вполне хохляцкой прижимистости хозяйски забросил в сумку с инструментами остатки тормозков. О, это дело! Как там ни обернётся, а чуток подъесть не помешает… и даже костяхи доминошные зачем-то ссыпал сверху.

– Канистры давай! Аптечку, струмент и что там ещё! – ворвавшаяся в полутёмный гараж четвёрка сначала шарахнулась было от растаявшей в огненном мареве дальней стены, однако Михеич, до боли в скулах стиснув зубы, махнул рукой в сторону облупленного ПАЗика, на котором обычно развозили дежурную смену.

Куда бежать, а главное зачем, Михеич соображал слабо. Но если янкесы шарахнули по промышленному району какой-то ракетой, то ноги делать надо пошустрее и в любом случае. Хотя оно и не очень-то походило на не раз виданный в кино атомный гриб, да и беззвучно всё, но уж об этом можно подумать на досуге. Живы пока, и то слава богу…

Бетонный пол у задней стены словно вскипел, вспух чернотой. В косо падавшем свете это больше всего походило на выступившую прямо снизу расплавленную смолу. Только без блеска, без запаха, и странно бурлящую. Если присмотреться, то состояла она из хаотически мельтешивших небольших шаров, своей маетой прямо-таки напомнившей ещё школьный урок об этом, как его – броуновском движении. Но если присмотреться ещё пристальнее, то эти шарики что-то уж подозрительно смахивали на маленькие, чёрно-пепельные черепа с хищными оскалами…

Лёха с перекошенным лицом одним движением сорвал из стойки и швырнул в наступавшую волну кислородный баллон. Пустой, слава богу – но непонятная смола дрогнула, в беззвучной судороге поглотив неподъёмную чугуняку. А затем снова медленно поползла вперёд в своей вечной жажде домогаться живой и горячей человеческой плоти. Стоявший там списанный ЗИЛ беззвучно осел и словно расплавился, поник в этой жиже.