Чаткальский тигр

Небо — как опрокинутая чаша. Края ее прочно лежат на спинах гор. Самые высокие вершины еще не сняли белых, молодецки заломленных папах, уходят в голубую прозрачность и тают, как сахар. И там, в пропитанном солнцем поднебесье, берут начало стремительные саи…

У подножий скал желтеет прошлогодняя трава. После растаявшего снега просыхает земля, и кое-где уже пробиваются на свет зеленые нежные ростки. На склонах бурыми расплывчатыми пятнами темнеют сады. Горячее мартовское солнце пробудило их от зимней спячки. Почки на ветвях набухли — вот-вот взорвутся, брызнут ярко-зелеными клейкими листочками и бело-розовой кипенью цветов.

Еще выше, там, куда по крутым каменистым уступам под силу взобраться только сильным, бархатисто зеленеют елки и можжевельник. По утрам, когда со склонов уползает, гонимый ветром, влажный туман, на них, словно серьги в ушах красавиц, ослепительно сияют крупные капли росы.

Уже высоко поднялось и щедро припекает солнце. А яркий теплый день, известно, поднимает настроение. Во дворе у Чоршанбы-ота и прилегающем саду веселье в самом разгаре. Почтенный аксакал Сиджака женит своего младшего сына, Абдуманнопа. На той пришли и стар и млад. Двор не вместил гостей, и в яблоневом саду, куда выходит калитка Чоршанбы-ота, пришлось сколотить два широких сури. Для молодежи столы расставили под деревьями. А для пожилых и стариков в просторном шийпане, что у самого сая, расстелили курпачи[1] да разложили пуховые подушки, чтобы можно было подложить их за спину или под локти.

Под огромными котлами, установленными на очагах, выкопанных прямо в земле, загасили огонь. Сизый дымок, слоясь, вьется между деревьями. Ошпазы, откинув с казанов насквозь промасленные деревянные крышки, обжигаясь паром, выкладывают в блюда плов. И аппетитный запах, мешаясь с ароматом согретой земли и молодых трав, разливается по всему кишлаку, заставляя тех, кто еще не пришел на той, поторапливаться…

Шумит, пенясь в каменистом ложе, Писком. И кажется, не вода бежит, вскипая, завихряясь между камней, а расплавленное золото: это растворило в ней золотые лучи солнце, поднявшееся над зазубренным хребтом Аскартаг. А в отдалении, в той стороне, куда убегает сай, разрумянились, пригретые им, вершины Чаткальского кряжа.

Давая гостям понять, что веселье будет длиться не только весь день, но и всю ночь, ловкие парни протянули из одного конца сада в другой провода и гирляндой навесили на них крупные лампочки.

Слева от столов, где, шумно переговариваясь и воздавая хвалу угощениям, сидят гости, на расчищенной площадке полыхает жаркий костер. Музыканты время от времени греют над ним дойры, чтобы звучали громче. И дойры то ухают, то ахают, то дробью рассыпают перезвон. Нежно вплетается в их задорный ритм мелодия флейты.

Накинув на плечи цветастый платок с кистями, держа его за концы, на площадку выступила признанная плясунья и певица кишлака. Пленительными плавными движениями бедер и плеч, игрой подведенных усьмой бровей, зовущим блеском глаз она заражала весельем парней и девчат, плотно обступивших площадку, заставляя их хохотать до слез и хлопать в ладоши. Несколько раз прошлась, озорница, в гибком танце вокруг костра и, когда пустились в пляс подзадоренные ею джигиты и девушки, незаметно исчезла в толпе.

За отдельным столом сидела невеста с подругами. Они пили кумыс, разливая его из большого глиняного кувшина. Смущаясь, девушки попросили налить им на донышко пиалок вина. Но пить… Не пили, а лишь смачивали губы.

Музыка иногда смолкала. Дойристы вновь подходили к костру греть инструменты. И тогда начинал петь приглашенный из города певец-хафиз, управляя голосом приставленной к краю рта пиалой. Все затихали, заслушивались. Только у девчат, сидящих рядом с невестой, не всегда хватало терпения дослушать песню: они начинали шептаться, разговаривать, а то и смеялись, сами того не замечая. Тогда из-за соседних столов в сердцах шикали на них любители старинных народных мелодий.

Чоршанба-ота доволен. Как не быть хозяину довольным, если гости довольны. Едва появится новый человек, старик спешит ему навстречу, учтиво приглашает войти, под руку ведет к столу. Подходит он и к сури, на котором, подобрав ноги, сидят такие же седобородые, как он сам. «Добро пожаловать! Всего ли у вас в достатке?..» — «Благодарим, — отвечают сверстники. — Всего в достатке. Не беспокойтесь». И Чоршанба-ота следует к столу, за которым пирует молодежь. Почти все они ему хорошо знакомы — кишлацкие. При нем родились, при нем и выросли. Только вон с теми, тремя товарищами Абдуманнопа, он познакомился совсем недавно. Подошел к ним, спросил, не надобно ли чего. Молодежь потеснилась, приглашая хозяина к своему столу.