Будь моей

Российская империя,

Малороссия, 1836 год

Заложив руки за спину, Константин Русинов стоял у окна и с неудовольствием смотрел на приближающееся облако пыли. Фасадом дом выходил на дорогу, огибающую усадьбу и уходящую на восток, к Днепру. В ясный день со второго этажа хорошо просматривалась река, а отсюда, из гостиной, можно было наблюдать за дорогой, ведущей на запад, и именно оттуда надвигалось, клубясь, облако пыли.

Даже если бы Русинов не знал, что сегодня проходят скачки, об этом можно было легко догадаться по людям, толпящимся вдоль обочин неподалеку от особняка: их поведение было верным признаком приближающегося праздника. Его казаки любили добрые скачки не меньше, чем славную сечу, и эти сильные, смелые люди были безгранично преданы барону и его семье.

Русинов привык считать их своими, ибо казаки давно и прочно были связаны с его семьей, но при этом не мог сказать, что они — его собственность. Слово «казак» означает «вольный воин», и русиновские казаки были именно вольными воинами, но с тех пор, как прапрадед Константина разрешил им селиться на своей земле и в мире и в покое растить детей, они охотно работали на Русиновых в качестве слуг, конюхов, а в основном — телохранителей.

Казачье поселение, основанное много лет назад, давно уже превратилось в процветающий городок, расположенный менее чем в полуверсте от поместья, а семейство Разиных, долгое время поставляющее городу начальников всех мастей, было едва ли не богаче русиновского. Население городка на три четверти состояло из многочисленных отпрысков различных ответвлений этой фамилии.

Заручившись их помощью, Константин разводил лошадей, которых поставлял царской армии, а чистокровных породистых скакунов продавал аристократам, способным выдержать такие траты. Рынки Киева и прилежащих сел были завалены сахарной свеклой с его полей, а его пшеница высоко ценилась по всему побережью Черного моря. Константин потихоньку богател, и, после того как десять лет назад умерла его жена, он, по примеру большинства русских дворян, окончательно обосновался в своем имении. Московским домом Русинова и особняком в Санкт-Петербурге теперь владела его сестра.

— Тебе это не понравится, дорогой.

Анна Верейская стояла у соседнего окна и смотрела туда же, куда и он. Она принадлежала к тому редкому типу женщин, которые, кажется, никогда не стареют. Ее каштановые волосы, всегда тщательно причесанные, карие глаза и тонкие черты лица производили впечатление нетленной красоты, и никому бы и в голову не пришло, что ей уже тридцать пять.

Ее тон насторожил Константина. Наклонившись вперед, он оперся на раму и внимательно вгляделся в приближающихся лошадей.

Это случалось уже не в первый раз и, судя по всему, не в последний, и в глубине души барон знал, что увидит. Но внутри пыльного облака, уже почти достигшего дома, он разглядел лишь неясные очертания шести измученных лошадей, теснивших друг друга на узкой дороге. Мелькали меховые шапки, развевались длинные одежды, точеные лошадиные ноги вытягивались в последнем порыве к уже недалекому финишу — на окраине ближайшего села. Большая белая овчарка бежала по обочине, еще больше возбуждая коней своим лаем.

— Алин будет первой, — удовлетворенно сказала Анна.

— Конечно, первой, — проворчал Константин, не сводя глаз со всадника впереди: тот сначала вжался в седло, а теперь медленно выпрямлялся во весь рост. Вдруг, привстав в стременах, он со смехом сбросил меховую шапку, и остальные всадники последовали его примеру.

Барон в ужасе закрыл глаза и прошептал:

— Она всегда выигрывает, но я не хочу, чтобы ты постоянно напоминала ей об этом: она тогда вообще потеряет голову и станет настоящим сорванцом.

Анна только прищелкнула языком, и Константин почувствовал, как ее грудь уперлась ему в спину, а руки сомкнулись на талии.

— Ты можешь открыть глаза, дорогой, — она не сломала себе шею.

— Слава Богу! — выдохнул он, и тут же пережитый страх уступил место гневу:

— Клянусь, на этот раз она будет как шелковая. Я ее в бараний рог согну.

Анна хмыкнула:

— Ты всегда так говоришь, но никогда не делаешь. Кроме того, тебе не позволят братья Разины.

— Я поговорю с их отцом. Ерофей сделает все, о чем я попрошу.

— Но он не даст и волоску упасть с головки этого очаровательного ребенка. Ерофей обожает ее не меньше, чем ты.

Константин вздохнул и, повернувшись, обнял ее.

— Анна, любимая, этому «очаровательному ребенку» двадцать пять, и она уже слишком взрослая для таких глупостей. Ей давно пора выйти замуж и нянчить детей. Лида уже подарила мне пятерых внуков, Лиза успела родить троих до того, как овдовела, так почему же не выдать замуж и младшую дочь?