Бродяга

В тот декабрьский вечер я, как обычно, к шести часам вечера приехал в больницу на дежурство. Декабрь, по-моему, не самый лучший месяц в наших краях, имею в виду погоду. Вот и в тот вечер на дороге был сильный гололед, мела поземка. Над крышей моего старого «жигуленка» тускло мерцали холодным цветом далекие звезды, а перед самым поворотом к больнице фары выхватили из чернильной темноты (дорога наша, как, впрочем и большинство дорог в сельской местности, совершенно не освещается) контуры одиночного барака, в котором до недавнего времени жил веселый народ дорожные рабочие, которые, так и не достроив дорогу на Ильинку, уехали с первыми заморозками, и теперь в бараке никто не жил, вид у него был откровенно заброшенный, неприятно черневший провалами выбитых окон.

Да и сама больница встретила меня довольно унылой, будничной картиной: как и всегда, по коридору, томясь от безделья, слонялись больные, которых мы относим к категории ходячих, дежурная медсестра занималась вечерней раскладкой лекарств. Хотя, если откровенно, раскладывать-то особо нечего: даже элементарный анальгин в последнее время поступает с перебоями. По старенькому «Рекорду» в буфете показывали каких-то патлатых, орущих в микрофоны юнцов, а в горшках на подоконниках пылились кактусы и с месяц назад привезенные из города нашим завхозом какие-то непонятные, ядовито-желтые цветы, которые я подумывал как-нибудь незаметно для нашей «завши», зав. отделения, по-командирски суровой и по-деревенски пышнотелой Анны Ивановны, страстной пропагандистки разведения в больнице всей этой больничной флоры… «Как вы не понимаете, Андрей Андреевич, что цветы, живые, заметьте, живые цветы, для больных представляют в некотором роде психотерапевтическое средство!» — «Да понимаю, понимаю, Анна Ивановна, но уж извините, больно казенный вид у ваших одуванчиков, или как их там…» — «Это амарант и гипосфила из семейства гвоздичных! А вы, Андрей Аркадьевич, оказывается, довольно злой человек…» итэ дэ, и тэ пэ. В общем, незаметно для Анны Ивановны я подумывал спровадить все эти «амаранты» куда-нибудь в другое место. Лучше всего — на помойку. Тем более, что у последнего увлечения Анны Ивановны, этой самой ядовито-желтой гадости, вид в последние дни был чересчур унылый, по-моему, эти цветы начали увядать, хотя особых причин для этого не было…

Дежурство проходило как обычно, без особых волнений и без ЧП. В восемь «скорая» привезла и после моего осмотра увезла в город, в хирургическое отделение, молодого парня с «острым животом». Было похоже на язвенную болезнь желудка, но кто знает — вдруг начинается аппендицит или прободение? Так что, как говорится, от греха подальше! Чуть позже пришла старушка. «Голова, милок, болит. А уж как кашляю, как кашляю!» После осмотра и обследования я поставил ей диагноз: токсическая форма гриппа и отправил в третью палату, там как раз утром освободилось место. Кто-то, возможно, удивится такому диапазону диагнозов — от язвенной до гриппа — но ничего особенного здесь нет: больничка наша обычная, сельская, пятьдесят коек, и для жителей окрестных деревень мы с Анной Ивановной терапевты, и хирурги, и гинекологи, и Бог весть чем нам еще приходится заниматься еще. Нет, сложных больных, конечно, отправляем в город, там специализированные отделения, ну, а если считаем, что можем справиться сами, то оставляем у нас. Так что работа достаточно интересная, работать можно, да и само здание больницы, хотя и построено полтора века назад здешним помещиком-доброхотом Ильей Павловичем Шапошниковым, но все еще довольно крепко и еще простоит, пожалуй, не один десяток лет. Здесь как раз впору по-стариковски посетовать: да, умели раньше строить, умели, не то что сейчас. А, впрочем, действительно умели: стены в нашей больничке толстенные, в три кирпича, так что тепло держат — будь здоров! Перекрытия и стропила на крыше из лиственницы, вечное дерево, рамы на окнах высокие, двойные. Отдельно можно сказать про двери, это краса и гордость больницы, если о наших дверях хотите узнать более подробно, почитайте «12 стульев» Ильфа и Петрова, наши двери — копия альхеновских.