Богатырь - не звание! (СИ)

— Ишь, как уклюкался! — неодобрительно бросил купец, указав зажатой в руке кружкой в сторону лежащего лицом в миске здорового мужика. — На таком пахать можно, куда до него двужильному коню, а он чуть свет глаза залил…

Его сотрапезник бросив быстрый взгляд в ту сторону, сочувственно покачал головой.

— Э, брат, не кори по-пустому. Ты, не местный видать?

— Из Новгорода, с товарами иду…

— Оно и видно. Неужель в Новгороде про Василия Игнатьевича не слыхивали?

— Может и слыхали… — пожал могучими плечами купец. — Только меня последнее время больше по странам чужедальним носило… А он что, ромей? Имя вроде ихнее…

— Тю, на тебя! — глаза его собеседника увеличились вдвое. — И правда, ни сном ни духом… Наш он, киевский. Отца его в молодости хазары полонили, да ромеям продали. Там он и принял ихнюю веру. А они поди ж ты, мало им этого, еще и имена свои навязывают. Так и стал Игнатием. Потом случай помог — на ромея, которому продали, покушение удумали. Вот Игнатий и спас ему жизнь. Правда самого порубали здорово. Но ромей совестливый оказался. Выходил спасителя и отпустил, как они говорят — с богом. Поскитался он по свету, да и вернулся в Киев. Жену взял, ребенок родился. Он и его окрестил в своей вере. И имя ихнее дал — Василий. В честь человека что в веру его свою обратил. Но видно не угодил чем-то ихнему богу, вот и забрал он его. Васька тогда еще совсем мальцом был. А мать его не неволила чужой верой, сама, хоть и христьянкой была, но больше по желанию мужа. Но привыкли все его на ромейский манер называть, вот и остался — Василий, сын Игнатьевич, с малолетства. Так что вырос Васька в вере отцов и прадедов. Может за это, а может и еще за что, но видимо приметил его Перун. Вырос мальчонка, подался в края дальние. Долго не было, а как вернулся, поступил на службу княжию. Сам князь, ему благоволил, давал поручения разные. И не было ни разу, чтобы Василий их не выполнил. Так и перевели его в богатыри. В самой Золотой Палате сиживал. Вот и уехал раз по велению княжьему, с товарищами, долго не было, а как вернулся… Эх…

Рассказчик горько вздохнул.

— Ну, чего замолчал-то, — нетерпеливо поторопил купец.

— Так и осталось неизвестным, что там произошло. Только вернулся он один, без друзей, весь изрубленный, в чем только душа держалась. Никому ничего не сказывал, сколько не спрашивали. С того самого дня и зачал пить кажный день. Сначала его из Золотой Палаты попёрли, после того, как пьяный с самим Владимиром Красно Солнышко дюже повздорил. Потом и из дружины погнали. Уж лет пять как его никто трезвым не видел… Только вот что, — рассказчик таинственно понизил голос так, что его слушателю невольно пришлось наклониться чуть не нос к носу. — Поговаривают, на том пиру, он князя винил. За то задание последнее. Но все кто на том пиру были как воды в рот набрали. И не вытянешь ты, что там Васька говорил. Даже, когда пьяных богатырей о том спрашивать пытались — мигом трезвели. А после, в тоске жуткой, упивались пуще прежнего… Видно с чем-то таким пришлось столкнуться, что сломался богатырь…

С последними словами рассказчик залпом осушил кружку. Купец помолчал осмысливая услышанное. Потом медленно потянулся за кувшином.

— Да-а-а… — протянул он, жалостливо посматривая на посапывающего на столе Василия. — Потрепало парня. И почто судьба так несправедлива? Эй, хозяин!

Саргон возник тут как тут, словно под столом дожидался когда позовут.

— Что изволите?

— Ты вот что… — купец вытряс из объемистого мешочка несколько серебряных монет. — Покорми парня, когда проспится, да на опохмел налей… Да смотри у меня, жидовская харя! Коль проведаю, что забыл об этом, семь шкур спущу!

— Не извольте беспокоиться, — угодливо заюлил, захихикал Саргон. — Честнее меня, во всем Киеве не найдете…

— Угу, — купец пристально окинул его суровым взглядом. — По твоей роже, это как раз видно…

Маленькие глазки Саргона забегали по лицам сидящих рядом, в поисках поддержки. Но отовсюду на чужеземца смотрели прищуренные недоброжелательные взгляды.

— Не извольте беспокоиться, — кисло проговорил он и поспешил исчезнуть на кухне. Лишь напоследок, задержавшись в дверях, бросил недобрый взгляд на мирно спящего Василия. И было в его взгляде столько яда, что хватило бы на всех постояльцев. Но они, к сожалению, этого не увидели…

Пробуждение было трудным и болезненным. В голове трещало и бухало так, что казалось мозги вылезают через уши. Во рту так пакостно, будто навоз пережевывал. В желудке и вообще непонятно что — какое-то шевеление, брожение — судя по отрыжке брага была не ахти… А тут еще за плечо трясут неимоверно…

— Оставь, ирод, — икнул Василий. — Дай помереть спокойно… А лучше преподнеси чарочку…