Билет до Крупяновки

Мы сидели над спуском к берегу.

Спуск был сначала крутой, а затем пологий, земля, трава, песок. У самого обрыва какой-то добрый человек поставил две лавки, с которых наблюдать за открывающимся простором, за рекой, за отмелью, за далекими полями и кромкой леса была сама благодать. Присмотришься ‒ и увидишь даже Людовиновку, что находится в двух километрах, холм в дорожной петле, расчесанные поля и несколько ближних домишек.

Сентябрь. Туманы, облака. Туманы ходили странные, слоистые, и из них, как из другого измерения, вырастали опоры линии электропередач.

Вечером, понятно, лавочки занимали парни и девчонки постарше, а бывало, что и старики, но нам с Танькой хватало и утренних часов. Даже не так. Нам хватало получаса перед школой или перед тем, как Тане отправиться к матери на ферму, а мне ‒ к Леониду Федоровичу на развоз.

Сидишь так: сам, Таня с моей курткой на плечиках, метрах в двадцати Зыя течет ‒ речка ленивая, медленная, широкая, но местами мелкая, по грудь. В июле до отмели и вовсе можно добраться, трусов не намочив. Но это не важно. Сидишь, смотришь. Ветерок обдувает. От человека под боком тепло. Кайф. Даже говорить не о чем. То есть, незачем говорить. Танька, в этом смысле, родная душа, понятливая. Мне иногда кажется, что мы так вот однажды прорастем друг в друга на лавочке и не сможем разъединиться. Были Танька и Вовка, стали Танькавовк или Вовкатаньк. Смешно, если подумать.

Мишка, конечно, другое дело.

Мишка ‒ друг, но когда он появляется, весь созерцательный настрой идет коту под хвост. Или другому какому животному. Тому, что покрупнее. Потому что Мишка молчать не может. Не умеет. Голова у него все время генерирует какие-то бредовые, фантастические идеи, которые он почерпнул из фильмов, книг и журналов и обязан кому-нибудь поведать. То есть, не кому-то, а конкретно мне.

Кто еще согласится такое слушать?

Например, однажды он под страшным секретом рассказал мне о том, что в Антарктиде существует целая подземная высокоразвитая цивилизация. Немцы еще в войну установили контакт с ее представителями, сам Гитлер к ним плавал на подводной лодке, было целых три экспедиции, и Гитлер просил у них супероружие за золото для войны с нами, но обломался, потому что антарктидцы быстро поняли, с кем имеют дело.

«А сейчас там ‒ научный обмен!» ‒ таращил глаза Мишка.

В другой раз он божился, что если мысленно пожелать, чтобы тебя взяли к себе инопланетяне, то они обязательно вышлют невидимый корабль. Только там хитро устроено. Инопланетяне кого угодно к себе не берут, а только того, кто по-настоящему этого хочет. Надо выбрать тихое, безлюдное место. И открытое. Поле. Взгорок. Корабль повисает над тобой и спускает невидимый тросик. Точно над твоей головой. Просто так его, конечно, не ухватить. Все рассчитано на то, чтобы дотянуться до него ты мог только на цыпочках, на самом-самом последнем миллиметре. И еще нужно поверить, что ты вот-вот оторвешься от земли.

Тогда ‒ хлоп! ‒ и ты на корабле.

Мы с Мишкой, наверное, час потом танцевали на цыпочках на речном берегу. Весь песок изрыли. Помню, небо было летнее, высокое, голубое-голубое.

«Еще чуть-чуть! ‒ кричал Мишка, вытягиваясь на цыпочках рядом. ‒ Я почти достал! У меня палец мазнул по кончику!».

«Я тоже чувствую!» ‒ уверял его я.

Мне действительно казалось тогда, что я совсем близок к тому, чтобы тоже ухватить тросик. Кружились голова и бездонное небо над ней, от близости чуда подсасывало в животе. Всего-то и требовалось ‒ выстоять на носках секунду или две. Песок только предательски продавливался под ногами.

«Улетели», ‒ сказал потом Мишка, когда у нас ничего не получилось.

«Но еще прилетят?» ‒ спросил я.

«Позже. Не сразу».

Когда на Новый Год показали «Чародеев» с Абдуловым, Мишка сказал, что точно знает, как проходить сквозь стены. В фильме все неправильно изобразили, специально, чтобы никто не воспользовался. Не дураки же! Чтобы каждый умел, ага, держи карман шире.

На самом деле, с разбега ничего не делается. Не работает с разбега! Там среда плотная, с разбега можно только переломаться. А еще лоб расшибить. С мозгом. Типа, Абдулов с пяти метров ‒ в стену.

Нет, убеждал меня Мишка, надо продавливать, втираться, медленно и дыша животом. Ты понял, Вовка? Животом!

У нас были новогодние каникулы, и мы два дня при минус двенадцати настойчиво пытались пободать сначала угол Мишкиного дома (он хотел попасть к себе в квартиру), потом магазинный торец, потом кирпичный забор, огораживающий сквер, и, наконец, коллегиально согласились на то, чтобы пропихнуться хотя бы сквозь дерево, растущее на краю детской площадки с покосившимся желто-коричневым «грибком».

Понятно, что ничего у нас не получилось, хотя Мишка уверял, что почти прошел через дерево, но испугался одеревенеть.

Потом он объявил, что мы вообще не с того края взялись, зачем-то сразу выбрали твердые предметы, стены, кирпичи всякие. Воздух! С воздуха надо начинать! Воздух наименее плотный. За ним ‒ вода. И уже после…

А еще у Мишки была мечта.