Береги себя

Мысль приходит в голову вдруг. Она немного сумбурна, эта мысль, она удивляет. Трудно кого-то удивить в наше время, я-то знаю.

Я думаю: лучше убираться. Я говорю: убирайся, парень, к дьяволу, на хрен из города. Ноги-в-руки-быстро-твою-мать.

Я спрашиваю: понял?

От роду не был альтруистом. Никогда не любил людей. За что их любить? Пошел вон из города! Живо! В городе Настя, и Мишка, и родители. Ты не обязан заботиться обо всех на свете, но…

В который раз убеждаюсь: «вдруг» – очень емкое слово. Очень правильное и точное. Слово «вдруг» уместно в любой ситуации. В десять лопат не разгребешь в такой куче самых разных ситуаций.

Я бы сказал, что обстоятельства мои весьма затруднительны. Дела просто швах, как выражался незабвенный приятель отца Филипп Карлович. Он громко сморкался в платок и заявлял, дескать, дорогие Алексей Петрович и Гузель… э-э… Рашидовна, здоровье, считай, уже не то. Дети разъехались, жена померла, остался, мол, с хозяйством, сил держать нету, бросить – жалко. Захиреет, стало быть, он, дядя Филипп, – слышь, малой? – зачахнет, ты вот герань не поливаешь? ну? не ври старшим, вижу – не поливаешь, так вот и он, Филипп, как несчастная герань без воды зачахнет, лишенный радостей жизни, а дальше – известное дело: два кубометра земли с кособоким крестом наверху, и навестить-то некому.

Дядя Филипп путался в именах, датах и родственниках. Кажется, он был давним коллегой отца – еще при Союзе – по замшело-нудной работе то ли в НИИХИМПРОМ, то ли НИИТЕПЛОПРИБОР, но почему-то считал отца свояком. Это забавляло, ведь жена Филиппа Карловича была русской, в отличие от моей матери «Гузели… э-э… Рашидовны» – папиному приятелю никак не давалось столь «сложное» отчество.

Воспоминания будто процежены сквозь марлю: иссякающая мутная струйка. Это мое детство. Далекое-далекое, в редкой дымке тумана, весенне-осеннего, стоящего над полями молочным киселем; озаренное лучами яркого, до рези в глазах, солнца – пошли купаться? – пойдем! – брызги сверкают крохотными радугами, негромко матерится пожилой рыбак с рыжими усами, шумят тополя; детство, припорошенное белым знобким снегом, в ноябре уже катались на лыжах, сугробы в начале ноября наметало – ого! не сравнить с нынешними зимами.

Оно никуда не делось, вот и все, что можно сказать о детстве.

Юность принесла свои проблемы, наверняка одинаковые для многих парней и девушек, но довольно конкретные и важные для тебя. Впрочем, те проблемы – смех да и только по сравнению с теперешними. И впрямь – что тебе сейчас любовь кудрявой третьекурсницы Евы? или вражда с дворовыми пацанами? – семья переехала, а новенькому нелегко найти общий язык с устоявшейся компанией. Или вечная нехватка денег, случайные подработки, купленный на первую получку телефон – какими же топорными они были. А помнишь? – кинотеатр, глупая мелодрама, Ева тайком плачет, ты целуешь ее, и вот вы стоите у подъезда, в потных руках бутылка мерло, на языке вертится дурацкий вопрос, хорошо, что промолчал, и Ева приглашает тебя, малолетку, – для нее ты малолетка – в гости, и там…

Учеба, каникулы, общаги, гулянки, экзамены, незаметно – серой мышкой – мелькает последний курс; диплом, выпускной, работа – АО, ЗАО, госучреждения, долгожданный отпуск, море, горы, пляжный роман, ах, не бросай меня! – бросил. Работа, новый год, командировки, отпуск в Турции, привези чего-нибудь, а, сынок? – привез дубленку, радовалась; новый год, цены растут, внезапное повышение – зам, ха-ха! надо же! Молодец, сын. Спасибо, папа. Цены растут, зарплата прежняя, я вам тут за копейки пахать не нанимался! новая работа, у матери юбилей, поднимаю бокал за… Олежка, у тебя волосы седеют. Знаю, мама. Работа, новый год, отпуск; привет, Настька! да тебя не узнать, как ты, где? Мама, это Настя. Очередной юбилей. Олег, давай поженимся, сколько можно? Свадебное платье, рюши, банты, Дворец бракосочетаний, на фронтоне – символические кольца. Я люблю тебя. Я тоже. Согласен. Согласна…

Дура-память, дырявое проржавевшее ведро. Сочится воспоминаниями. Я не хочу – по капле. Наклоняю ведро: хлещет через край – принимаю как дар, блаженствую, пропускаю сквозь душу вновь и – изгоняю. Прошлое не должно тревожить настоящее. Льется все меньше, тише, наконец лишь струйкой. Детство… Ручка ведра скребет в проушинах. Хватит. Ставлю ведро в чулан. Закрываю. Пусть.

Что-то должно остаться.

«Сегодня солнце зашло за тучи», – с хрипотцой надрывается радио; динамик барахлит, сменить бы. Крутят старый добрый «Чайф». Я мысленно соглашаюсь: перспективы не радуют. Погода? – как обычно: дождь. Есть ли у меня нормальный, не прохудившийся зонт? Я драпаю за город, к черту на рога, в область белых географических пятен на карте неведомого. Вокзал, кассы, электричка, блестящие мокрые куртки попутчиков. Маршрут в никуда.

Я твердо намерен свалить. Осень, слякоть, голодный паек. Я не жалею себя…

Врезать дуба мне не дадут.