Белка

Было раннее утро, когда Бахыш-киши, опираясь на палку, похожую на пастушеский посох, неторопливо шагал по тропинке между зелеными эльдарскими соснами. Веял легкий рассветный ветер, но гудение стрекоз предвещало, что скоро он стихнет и день будет знойный.

Статный, кряжистый, с густой шапкой седых волос, Бахыш-киши чем-то напоминал могучий дуб, поднявшийся среди молодых сосенок. И то сказать — по всему было заметно, что он этой молодой роще сродни. Не он ли вот уже который год ухаживал за деревьями, щедро поил их водой, окапывал… Он чувствовал себя не хозяином, а скорее частью этой рощи. Он заботился о ней, как в семье заботятся о ребенке. И вот он шел, отбрасывая посохом с тропинки сухие ветки, внимательно оглядывая деревья — все ли в порядке, не произошло ли чего за время его отсутствия.

Собственно, отлучка-то была недолгой — всего недели две, но Бахыш-киши был домоседом, никуда из родных мест выезжать не любил, даже отпуска свои вот уже который год подряд проводил здесь, в зеленой сосновой роще. А когда кто-нибудь из родных принимался укорять его: «Давно тебе, Бахыш, пора уехать отсюда и отдохнуть хорошенько!» — старый садовник не на шутку сердился: «Ты понимаешь или нет, что для меня здесь — лучший отдых!»

И это была сущая правда. Цель в жизни, смысл ее, призвание Бахыш-киши обрел по-настоящему здесь, в этом знойном уголке Апшерона, в сосновой роще, которую своими руками сажал, холил, пестовал. Без этих сосенок он, кажется, не мог и не хотел дня прожить. Наверняка оп сейчас бы отказался от поездки, но письмо, позвавшее в дорогу, растревожило душу. Писали его боевые друзья из Белоруссии, те, с кем он делился в годы войны хлебом, те, с кем вместе он воевал в болотистых чащобах Полесья. Сейчас они звали его на встречу ветеранов — мог ли он не откликнуться? В тот же день Бахыш-киши отбил в почтовом отделении телеграмму: «Ждите, еду», и в назначенный срок вылетел утренним рейсом в Минск.

И теперь, шагая по участку, где сосны уже подросли, сомкнули ветви, /Бахыш-киши вспоминал густую тень белорусского леса, поляну, на которой зажгли старые бойцы костер, как в те давние военные годы, как звучали фронтовые песни… Радостной была встреча старых партизан, радостной и грустной. Большое счастье — увидеть товарищей по оружию, с которыми судьба надолго разлучила. И очень трудно вспоминать о тех, кого унесла война, кто на фронте погиб, кто после — от ран. И то сказать — сорок лет прошло. Было в войну Бахышу двадцать три года, в отряде он был одним из самых молодых. А теперь он уже дедушка Бахыш, двое внуков, растут, не успеешь оглянуться — и правнуков дождешься… Но это теперь время так быстро летит, а тогда, бывало, каждый день казался годом, и не чаял Бахыш вернуться живым из этого огненного пекла.

Из кустов дикого укропа с шумом вспорхнули две горлицы, потревоженные шумом шагов. Покружились в воздухе и сели в ветвях неподалеку. Бахыш-киши улыбнулся: живет роща, живет своей жизнью. Он остановился, прислушался: может, запоют горлицы? Кому как, а для Бахыша-киши не было ничего желаннее песни горлинки. Бывало, часами слушал и наслушаться не мог. Вот и теперь он помедлил, выждал, но тихо было вокруг, и Бахыш неохотно двинулся дальше.

День набирал силу, становилось все жарче, но Бахыш-киши продолжал свой обход, пока не осмотрел все уголки рощи, лично не убедился, что все в порядке, никакого урона роща за время его отлучки не понесла. Правда, улетая в Белоруссию, он очень просил присматривать за своими питомцами старого огородника Аламдара-киши и был спокоен, но все же… Аламдара он вчера не видел, да и сегодня старик еще не приехал из соседнего села Бузовны на работу, — впрочем, никого, кроме Бахыша, в роще пока не было, одному ему не сиделось дома в такую рань. Что же касается Аламдара — следы его заботливых рук не раз замечал вокруг себя Бахыш: там заботливо политы молодые саженцы, там подпорка поставлена рядом с молодой сосенкой, погнувшейся от злого апшеронского ветра… Чистыми были тропинки, но чернела свежая зола на полянке посреди рощи, — значит, старый Аламдар собрал сушняк, первые желтые листья, и сжег. «Дай тебе бог здоровья, Аламдар-киши!» — мысленно поблагодарил садовника Бахыш.

Он оказался перед воротами пансионата и неторопливо зашагал по асфальтовой аллее. Его роща продолжалась и здесь, только здесь посадки были старше, и кроме эльдарских сосен росли еще и тополя, чинары, ивы, кипарисы… Тянулись к солнцу виноградные лозы, матово светились абрикосы на кустах, наливались алым огнем гранаты, пестрели цветы на клумбах. А тополя здесь были так высоки, что их верхушки поднимались над крышами трехэтажных зданий.

Бахыш-киши тяжело присел на скамейку перед одним из корпусов. Ну и жара! Если сейчас, утром, дышать нечем, что же днем будет? Ветерок и тот утих, воздух застыл неподвижно и, кажется, звенит от зноя. Бахыш-киши снял соломенную шляпу и принялся обмахиваться ею. Перевел дыхание, огляделся.