Бедная! Бедная…

Никто из обывателей не помнил, когда эта женщина поселилась в подъезде. Было ощущение, что она жила здесь всегда. В типовой многоэтажке, депрессивного района, Богом забытого городишки.

В монотонном подъезде, жили такие же серые, как и мир вокруг, ничем не примечательные люди. Квартиры здесь никто не покупал, всем жилье досталось. Кому по наследству, кому по распределению. Поэтому среда обитания не создавалась жителями для себя, а были они помещены в нее волею обстоятельств, в которых им приходилось существовать и мириться с окружающей обыденностью и никчемными соседями, с которыми, желая того или нет, приходилось налаживать отношения. Мало кто пытался что-то изменить, вырваться, уехать, куда глаза глядят. Вдохнуть полной грудью, насладиться сиюминутным счастьем бытия!

Жили обыватели, как придется, как-будто, и вовсе не свои жизни проживали. Им диктовали какие-то формальные законы и правила, они их исполняли. Дружили с кем скажут, ненавидели по указке. И только эта женщина выделялась из общей массы. Исполинского роста, неимоверной силы, такого же здоровья, но, полностью лишенная разума. Абсолютно не управляемая, она вобрала в себя все оттенки психопатии. Всевозможные фобии, паранойя, шизофрения, все помещалось в ней. И, хотя она никогда не покидала двор, в котором жила, слава о ней распространилась далеко за его пределы. Поэтому, в моменты приступов, причастные службы, крайне неохотно приезжали на вызовы, поступающие от соседей, помня те хлопоты, которые она причиняла, когда ее забирали в стационар, все круша, травмируя персонал и будоража других пациентов. До последнего находили они отговорки и не ехали, ожидая, что приступ пройдет сам, и ситуация нормализуется. Обычно так и происходило: измотанная приступом, изможденная женщина, поднималась в свою квартиру, громко хлопала тяжелой дверью и, какое-то время, не подавала признаков жизни. И у всего двора, появлялась возможность пожить тихо и спокойно. Настолько тихо и спокойно, что, казалось, и вовсе, нет во дворе живых людей.

А потом, снова, хлопнет дверь, начиная новый виток спирали: и с новой энергией женщина будет бесконечно и бесцельно ходить по лестничным пролетам и закоулкам двора, гордо подняв над головой ветошь, выискивая заговорщиков. Это означало только одно: пришло время обывателям снова быть внимательными, новый кризис не за горами. Скоро начнут из одержимой сыпаться бредовые идеи, которыми она будет шепотом делиться с теми, кого из жильцов посчитает своими союзниками. И не выслушать ее будет невозможно, ведь, если она заподозрит невнимание или пренебрежение к своим словам, в дело может вступить аргумент звериной силы. Поэтому, случайный прохожий, вовремя опускай глаза, и сворачивай с ее пути, иначе, готовься быть погруженным в сложные перипетии бредовых идей, живущих в ее голове. Другим соседям повезет еще меньше, они будут под подозрением, как участники тех самых заговоров. Этим, в период нарастающего кризиса, вообще лучше не выходить из дома. Потом будет острая фаза, с криками, воплями, хождениями по двору в исподнем и босиком, в любое время года. И, в конце, уже в полном изнеможении, повалится она, всем своим грузным телом, на детской площадке, и будет какое-то время так лежать, ни жива, ни мертва, и в зной и в лютый мороз.

Раньше сердобольные соседи со вздохами выходили, пытались перенести обездвиженное тело с жары или с холода. Но, после каждого приступа, желающих становилось все меньше и меньше. Человечность жителей двора угасала. А, в последние годы, и вовсе, все соседи, не признаваясь, конечно, себе в этом, но подсознательно ждали чуда, вдруг этот приступ будет последним, и она больше не очнется. Оправдывая перед собой такие мысли тем, что, в первую очередь, ей так будет легче. Ведь столько лет мучается она сама и мучает других.

Лишь старый седой дворник, подметающий этот двор испокон веков, продолжал заботиться о ней, и после каждого приступа, укутывал в мороз теплым одеялом, вынесенным из дворницкой, или спрыскивал водой и укрывал от зноя и мух в летнее время года. Возможно, он что-то знал о ней. Историю начала ее болезни? Какие-то страшные события из детства, приведшие к таким чудовищным изменениям психики? Или, просто, его душа была такой огромной и доброй, что, несмотря на все неудобства, которые причиняла эта женщина окружающим, и ему лично, ведь после каждого приступа ему приходилось убирать жженые тряпки, разбросанные по всему двору, чинить детскую площадку, но снова и снова он продолжал заботиться о ней, и его сострадание не угасало. И, хлопоча, в очередной раз, над обездвиженным телом, его губы сокрушенно шептали: «Бедная, бедная женщина! Бедная, бедная»… Возможно, он даже знал ее имя, но всегда сдерживался, предпочитая не произносить его.