Бар

Мы сидели в маленьком баре. Мы — это я и Саша Танин. Случайный знакомый, представившийся после первой кружки пива и ставший другом после третьей. Разговор был весьма интересным, пиво холодным, а кондиционер мощным.

— Ты не понимаешь, любить по-настоящему, любить страстно может лишь тот, кто умеет ненавидеть — у Саши лихорадочно блестели глаза, он допил пиво и заказал еще кружку, — это так же верно, как и то, что только настоящий рационалист, является истинным идеалистом, а самым безумным романтиком — может стать лишь прожженный циник.

— Парадокс, — лениво заметил я.

— Ты видел этих длиноволосых чудаков? Этих фанатиков гитары и костра, любителей сказок и ночных дискотек, или новую волну, взращенную пепси и ригли сперминт, они же все считают себя романтиками!

— Предположим не все, — меня забавляла горячность моего собеседника.

— Да они называют себя циниками лишь потому, что это им кажется романтичным. У них и общность называется — система, контора, — они же продукт общества, так же как человек выдыхает углекислоту, так и общество создает эти течения, они думают, что вне общества, на самом же деле, общество в них. Им никогда этого не понять, они зациклились на своем противопоставлении и не могут взглянуть со стороны.

— А ты можешь?

— Я? Я могу.

— И что это тебе дало?

— Я свободен! Я познал себя. У меня нет комплексов и нет предубеждений, я готов ко всему и могу все. — Танин откинулся на спинку стула и осмотрел бар — видишь ту парочку?

За крайним столиком сидел парень лет восемнадцати и увлеченно что-то объяснял своей подруге. Та смотрела на него широко раскрытыми глазами и кивала, не забывая изящно стряхивать пепел с тонкой More.

— Я могу сказать, что с ними будет дальше.

Я недоверчиво хмыкнул.

— Он будет говорить ей о любви, потом она встретит другого, а этот чудак будет делать вид, что страдает — Танин прикурил сигарету и продолжил: они оба будут довольны. Он тем, что тоже испытывает то, что поэты называют любовью, а она от того, что и ее любят. Продукт общества. Дети голливудских фильмов и дешевой поэзии.

— Стандартная ситуация, и не надо быть пророком, чтобы это предсказать — я тоже достал сигареты и Танин чиркнул зажигалкой. — У них еще все впереди, это же дети.

— Ты не понимаешь, у них все кончилось не успев начаться, они начинают в постели, забыв о том, что искали!

— Ты поэт — я улыбнулся.

Танин осекся:

— Никогда! Ты слышишь, никогда не называй меня так!

Я поднял руки:

— О кей, запомнил.

Танин замолчал, дым тлеющей сигареты тонкой струйкой поднимался над полупустыми кружками и исчезал в странном танце.

— Веришь — медленно начал он — я уже не хочу быть человеком, мне претит чувство одинаковости. Я это я, и мне больно, когда я ощущаю себя частью машины.

Мы замолчали. Бармен, поймав мой взгляд, прибавил громкость. Пел Высоцкий. Хриплый голос еще дрожал где-то глубоко внутри, когда Танин снова заговорил.

— Я бы отдал душу за то, чтобы стать собой, стать тем, что я есть.

Я достал лист бумаги, ручку:

— Пиши.

— Что?

— Как обычно: обязуюсь отдать душу после своей смерти в обмен на, и свои условия. Подпись, дата.

Саша улыбнулся, но посмотрев в глаза, вдруг посерьезнел. Ручка, быстро заскользившая по листу, остановилась.

— А когда?

— Не скоро, лет сорок точно — я посмотрел на часы — извини, тороплюсь.

Танин размашисто расписался и вернул мне все. Я встал, кивнул бармену и вышел.

На улице собирались тучи, удушливая жара сменилась, еще горячим ветром, но уже срывались первые тяжелые капли, и листья угрюмо шумели, пытаясь улететь в серое небо.

Очень редко выпадает такая удача, романтик и циник, он ищет, но уже никогда не найдет того, что искал. Я развел руки, пытаясь обнять недовольное небо и исчез.

Хлынул дождь, скрывая все серой стеной.