Багровое подземелье

Тёмная изба с поросшей мхом и тысячелистником крышей, с провалившимся крыльцом и навечно закрытыми ставнями смотрелась угрюмо и зловеще. Но Сашка-Принц без колебаний отворил калитку в покосившемся штакетнике, прошёл по еле заметной стёжке к бывшему крыльцу и постучал в облупленную дверь условным стуком: два коротких, три длинных.

Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, и изнутри сказали вполголоса:

– Принц, совесть есть? Уже два часа тебя ждём!

– Здорово, Ганс. Вичка здесь?

– Ага. Мы вместе приехали. Заползай, не тупи.

Сашка-Принц прошёл в единственную комнату. Там на широкой, как футбольное поле, кровати сидела светло-русая девушка, в джинсах, толстовке и босая. На вид ей было пятнадцать лет – столько же было и обоим её приятелям. Она держала в руках старинную фарфоровую кружку с горячим чаем, а рядом лежал надорванный пакет с баранками.

– Хай!

– Привет, потеряша. Хочешь? – она кивнула на баранки.

– Я обедал.

– Вот жрун! – полушутя осудил приятеля Ганс. – Мы его ждём, а они кушать изволют!.. Царь трапезничать желает!

– Ганс, ты же знаешь мою маман. Если я задвину её фирменный борщ «як в бабусi Ганны у Полессе», будет шумно. Лучше гибст ду мир айн шнапс.

– Шнапс? Варум шнапс? С какой глюк?

– Счас узнаете, с какой глюк. У меня для вас сюрпрайз.

Явилась на свет божий бутылка из-под минералки, наполненная, судя по запаху, отнядь не минералкой.

– Все будут? – спросил Ганс.

– Мне на донышке. – Вичка изобразила меметичный жест. – Мать сегодня дома, и если почует – мне звизда.

Трое приятелей выпили по глотку жгучей жидкости и принялись зажёвывать самогон баранками.

– И где сюрпрайз? – спросила Вичка.

Вместо ответа Принц открыл рюкзак и достал небольшой предмет, завёрнутый в носовой платок.

Он развернул платок, и Ганс с Вичкой хором присвистнули.

– Что это? – с изумлением, приправленным страхом, спросила Вичка.

– Что видишь, – ответил Принц.

* * *

Они собирались тут раз или два в неделю, неразлучная троица: Вичка, Сашка-Принц и Ганс: многие думали, что это прозвище, но рыжего парня с лошадиным лицом действительно так звали, потому что по линии отца и прадеда по матери он происходил из поволжских немцев.

Конечно, можно было собираться в антикафе «Парадайз» на перекрёстке Воздвиженской и Интернационального проезда. Двести пятьдесят с носа – и сиди хоть до полуночи. Ну, не до полуночи – в девять их выпроводят со словами «Ребята, ни нам, ни вам не нужны проблемы, приходите завтра». Зато там всегда горячий чай и кофе, печеньки, настолки, халявный вайфай и много чего ещё. Можно встретиться у кого-то на квартире. Например, у Вички: отец у неё уехал в командировку десять лет назад, а мать дежурит в больнице сутки через двое.

Так они и делали, пока Ганс не стащил ключи от заброшенной прадедовской дачи. Вот уже полтора года «проклятый старый дом» стал их пристанищем. Конечно, это полчаса по заросшей лесной дороге от ближайшей трамвайной остановки, электричества в развалившемся садовом товариществе нет, а связь – класса «одно гэ». В доме темновато, потому что открывается только два окна, пахнет прелым деревом и в дождь в углу настырно стучит капель. Ну и что? Тут можно затопить настоящую печку, можно вскипятить чаю или приготовить нехитрый обед, а можно просто сидеть на настоящих половиках старого тканья, смотреть, как огонь пожирает кривые сучья одичалых яблонь. Есть циклопических размеров кровать, которую в незапамятные времена своими руками сделал Гансов прадед, и на которой можно улечься хоть впятером. Отсюда можно отправиться бродить по задичалому Левобережью и, пресытившись жутковатой атмосферой, вернуться в заброшенный родовой замок, где, не таясь, выпить (конечно, настоящую выпивку им не купить, но Ганс, который пошёл в рукастого прадеда, наладил производство бражки, а потом собрал кустарный дистиллятор). И вообще тут можно заниматься тем, о чём родителям знать рановато. Но ведь пятнадцать лет бывает только раз в жизни, так что надо ловить момент.

И сегодня «проклятый старый дом» преподнёс им настоящее приключение.

* * *

На платке лежал череп, по размерам похожий на костяк головы полугодовалого младенца, но с вытянутым, как острый конец яйца, теменем, с мощными надбровными дугами, с треугольным глазницами и выступающими вперёд, как морда бульдога, клыкастыми челюстями.

Череп монстра был испачкан в земле.

– Итить… Второй Алёшенька, – усмехнулся Ганс.

– Какой Алёшенька? – спросила Вичка.

– Кыштымский карлик. Старая маразматичка нашла выкидыш и решила, что это инопланетянин.

– Фу!

– Принц, скажи, ты это на «алишке» заказал, чтобы Вичку попугать?

– Нет. Нашёл.

– Где? Да ты гонишь! – хором воскликнули Вичка и Ганс.

– Тут. На Левобережье. Когда я ехал, трамвай сломался на углу Коммунаров и Промышленной. Там какая-то фигня с рельсами – наверное, опять провал. Ну, и я пошёл не как обычно, а вдоль оврага.

– И что?

– Ну и, смотрю, в траве что-то белеет. Я наклонился – оно. Это не с «алишки», Ганс, это настоящая черепушка. Понюхай, она мертвятиной воняет.