Апельсиновое дерево

Мимо грязно-белых стен монастыря, по гадкой, изрытой взрывами улице идет девушка лет шестнадцати. Это Кнопка. Вдоль тыльной стороны ее ладони пробегают по татуировке желтые искры; глаза Кнопки усталые, сонные, полуприкрытые от солнца и плотного, сырого ветра.

Декабрь 2025-го, оттепель. Улица тает, капает, течет. В воронках блестят на солнце рябые лужи, вода которых отражает странно-голубое для этого города и для этого времени года небо. На фоне летнего зазеркалья качаются березы — голые и страшные, в ожогах и прикипевших ошметках. Плоти? Пластика? Никто уж не разберет.

За монастырем убегают к горизонту частные дома. Кнопка подходит к барочным дверям и воротам, нажимает на звонки. Ей не нужно, чтобы вышли хозяева, и надсадных трелей не нужно, ей просто нравится ТЫКАТЬ в кнопки. Нравится гладкая, прохладная, округлая поверхность под подушечкой указательного пальца. Нравится щелчок в конце или та легкая, щекотная вибрация, которая отдается в локоть и голову. Разница форм, граней, цвета, шершавости…

Кнопка сквозь силу, но довольно урчит, достает из кармана красный фантик и лижет. Она не встречала такие батончики с начала войны и подобрала, несмотря на собственное правило «земля-еда-кранты-крысы». Язык Кнопки пробегает по сладким крошкам внутри обертки, и тело девушки напрягается от яркого вкуса. Мысленно она вгрызается в шоколадно-клубничную плоть — мысленно же забывает растянуть удовольствие. В реальности ситуация менее радужная: Кнопка не замечает, что по колено заходит в воронку. Штаны тяжелеют, и ледяная вода заливается в объемистые, не по размеру, голенища.

— Ах ты, черт! — девушка вздрагивает от холода и смотрит вниз. Татуировка искрится, обжигает кожу на руке. — Черт-черт-черт!

Кнопка судорожно сует фантик в карман, выкарабкивается из воронки и по одному опорожняет сапоги. Татуировка постепенно остывает.

Когда девушка останавливается у особняка на набережной, на часах без пятнадцати два. В животе посасывает от голода, и до смерти хочется сна, тепла, лета. Кнопка стирает жирную гарь с таблички и слабо улыбается.

Дом переживает не лучшие времена: окна ослепила кирпичная кладка, левое крыло до основания перемолото взрывом. Кнопка переступает ржавые капканы и замечает у входа табличку.

Солнце сверкает на маленьком звонке. Кнопка заносит над ним руку, но изнутри вдруг доносится металлическое дребезжание, дверь открывается. Девушка видит рукоятку пистолета и пузо в обрамлении черной меховой жилетки, затем — когда поднимает взгляд — бычью шею с круговым шрамом, наконец — когда до предела задирает подбородок, — красивое, изможденное, удивленное лицо хозяина. От габаритов мужчины Кнопке становится не по себе.

— Чем могу помочь, милая? — безжизненным голосом спрашивает гигант. Едва он приоткрывает зубы на «и», в воздухе появляется гнилостный запах.

— А?

— Чем…

— А… — Кнопка понимает, что держит руку у звонка, и медленно опускает ее. — Я это… Слышала, что у вас есть настоящее апельсиновое дерево. Так это… не дадите один апельсин для моего брата?

Взгляд мужчины мрачнеет.

— Он совсем маленький, — торопливо добавляет Кнопка, — у него… как это… дистрофия, и… и… он вряд ли переживет эту ночь. И никогда такого не ел, но очень…

— Не слишком убедительно, милая.

Кнопка вяло разводит руками.

— Мы оба прекрасно понимаем, милая.

— Хотя бы дольку? Неужели в вас нет… это… сострадания?

— А у тебя есть брат, милая? — мужчина складывает руки на груди.

— Да.

— Из кармана у тебя, милая, торчит клубничный «Чоко».

Кнопка глупо смотрит на мужчину и секунд двадцать спустя понимает, что речь идет о фантике.

— А на губе, — хозяин вздергивает бровь, — шоколадная крошка.

— Я…

— Я семь лет не ел клубничный «Чоко», — в голосе хозяина появляется неприкрытая, но какая-то беззубая злость, — я бы за него душу продал. И уж точно сестра отдала бы клубничный «Чоко» младшему брату. Так что, я думаю, апельсин ты продашь втридорога. Или нет, скорее, купишь месячный рацион у гуманитарного конвоя и будешь есть, пока не умрешь от заворота кишок. Перемирие заканчивается во сколько? В девять? Так что ты, очевидно, из-за Черты или без документов, и последнее время ты ешь одну крысяти…

— Я лучше с голода умру, чем буду крыс есть! И, если у меня был такой ценный батончик, я разве не поменяла бы ЕГО?

— Даже я сначала бы съел этот батончик, милая, а потом бы задумался.

Мужчина пожимает плечами.

— Ладно! — девушка чувствует, что ее губы вздрагивают. — Ладно. Это… я пыталась как лучше.