Антитело

Степан плакал. Слезы лились из покрасневших глаз и капали в бороду. Ноги вязли в низком тумане, цеплялись за корни и жесткую траву. Низкое багровое солнце глядело сквозь черные стволы деревьев, словно огромный злой глаз, окрашивая туман в густой пурпур, будто кровь, разлитую по земле. При каждом шаге узловатые ветки хлестали Степана по лицу и хватали за выпростанную рубаху, словно пытались удержать. Но силы в них больше не было.

Черт объявился в селе в конце весны. И принес его сын Никитка в корзинке с черникой.

Степан громко всхлипнул, и плечи под намокшей рубахой затряслись. Топор задел один из черных стволов и тихо звякнул. С лезвия в туман упала капелька крови.

— Отпоем его по христианскому обряду, — сказал батюшка Захар Винник. Мужики согласно закивали. Запах пота и свечной чад заполнили церковь так, что нечем было дышать. Степан отступил.

— Да как же я могу? Сына?

— Ты людей спасешь, — сказал Захар. — Заест Диавол деревеньку, если ничего не сделаем.

— Ты — поп, тебе и с чертом тягаться. Я на смертоубийство не пойду!

— Ты не погубишь — они сделают.

Захар указал на молчаливо сидящих мужиков. Их белые неподвижные лица и блестящие от огня глаза были неподвижны, словно у истуканов.

— Степан, не ты первый чадо жертвуешь…

— Кому? — заревел он и выбежал из церкви в сырую холодную темень.

Идти стало немного легче. Деревья расступились, давая дорогу, а в голове гулким эхом звенел Дашин крик. Не крик даже — вой, как волчица воет, увидев…

Степан упрямо затряс головой, прогоняя память о том, что сотворил. Зверь так не сделает. Детеныша своего. Картины, живые и страшные, роились, словно оводы, а он все мотал и мотал головой, разбрызгивая слезы.

Он остановился. Перед ним оказалась поляна, а посреди — шесть сатанинских столбов — мертвые деревья, закрученные спиралями. Словно коловоротами вылезли из самого пекла. Черные молчаливые стволы, на ярком красном фоне солнца. Вот она — дверь. Степан шагнул вперед, и покачнулся под гнетом жутких образов: кричащая Даша; руки, залитые кровью; топор, на лезвие которого налип клок светлых волос и…

— Да будьте вы все прокляты! — заорал Степан, упал на колени и стал биться головой о твердую глинистую землю.

На мгновение ему показалось, будто в шорохе тонких, как паучьи лапы, ветвей, раздался сухой смешок. Степан поднялся, перекинул топор из руки в руку и, сжав зубы, пошел к ближайшему крученому стволу.

Глеб вздрогнул и открыл глаза. Электричка, лениво постукивая колесами, ползла через переезд. В туманной дымке раннего утра видно было кусок шоссе и две машины, стоящие за шлагбаумом — грязную белую «Газель» и красную «шестерку». Во все стороны, покуда хватало глаз, тянулись темно-зеленые стены хвойного леса. Глеб потянулся и зевнул.

Он подумал, что это и есть самый настоящий «медвежий угол»: такое место, которое одинаково далеко и от того, от чего он уходил, и от того, к чему хотел придти.

Он вытащил из рюкзака початую бутылку «Пепси» и сделал большой глоток. Жидкость запенилась во рту, и защипало глаза. Глеб осторожно проглотил и дважды икнул.

«Отрава».

Он убрал бутылку в рюкзак, уперся лбом в стекло и стал наблюдать за лениво проплывающими за окном телефонными столбами. Скрипнула дверь тамбура, и в вагон вошел контролер. Над скамьями всколыхнулись кусты рассады — дачники полезли за билетами. Залопотали разбуженные дети, застучали по дереву кружки и термосы.

Глеб извлек из кошелька билет и, дождавшись свой очереди, предъявил. Контролер, помятого вида хмурый мужик, черканул на нем и молча двинулся дальше. Это заурядное событие всколыхнуло Глеба. Спать больше не хотелось.

Он прижал к животу рюкзак, закрыл глаза и снова мысленно вернулся в тот бесконечно долгий и грустный день, когда Света сказала ему: «Извини». Злость и обида с тех пор немного улеглись, иногда он даже ловил себя на мысли, что виноват сам. Как можно было не замечать ее измену, легкую интрижку, обросшую такими непреодолимыми последствиями, когда все это происходило почти на виду, под самым носом? Как можно было говорить о любви к девушке и не знать, чем она живет в ту самую минуту, когда мысленно произносишь ее имя? И как могла она упрямо молчать о самом важном, рассуждая о всякой ерунде? Глеб простил ее. Простил удивительно быстро. Формально они расстались друзьями, но только сам Глеб и его мать знали, какой бардак остался у него в душе. Никакого согласия в ней не было.