Алладин, мудрец и джин (СИ)

На смену бархатистой ночи, черной, как мускус, приходит, шафрановый рассвет. Муэдзин на минарете имама Али ибн Омара призывает благоверных к молитве. А я скромный раб своего тщеславия заканчиваю свои записи.

Это утро — либо утро великого дня, либо — полного забвения. А может просто очередное утро в череде быстро уходящих лет. Когда-то я был молод и полон сил. Я любил многих сладких дев и они, что удивительно, любили меня, бедного поэта. Я слагал стихи о прекрасных губах возлюбленной, и о родинке на ее плече. Я не спал двадцать четыре часа в сутки, а сил только прибывало. Обласканный сильными мира сего, и узнаваемый простыми горожанами, я думал, что жизнь прекрасна. Но в одно, такое же вот ясное утро, я понял, что ничто уже не радует меня, не разгоняет кровь, не дает вдохновения. Я удалился в библиотеки, ища ответа у ушедших мудрецов, но эти знания, только добавили горечь разочарования в мою жизнь.

И вот однажды в стенах нашего медресе остановился странник. В отличие от проповедующих дервишей, он был опрятен и взгляд его ясен и осмыслен. Великий мыслитель скрывался под плащом бедного путешественника. Многие считали его давно ушедшим услаждать слух аллаха своими цветами мудрости. Но нет, вот он живой, правда очень постаревший, сидит предо мной и, наслаждаясь зеленым чаем, дает мне совет.

На мой вопрос, что же зажжет огонь в моей холодеющей крови, он протягивает мне свой посох. — Иди, на север — где кемаль, северный ветер, рвет паруса у утлых лодчонок рыбаков, на юг, где сирокко, засыпает песком дворцы. На восток — где звезды опускаются в ладони, или на запад, где в горах Эльбруса, лежит белое, холодное чудо, похожее на шербет. Иди, и дорога, и встречи с новыми людьми, оживят, твою кровь, мысли будут тесниться, ожидая когда ты дашь им жизнь на бумаге. Иди, и да прибудет с тобой вдохновение.

Так я стал Странником. Долгие годы, познавая мир, я был одинок, но два года назад нить судьбы соединила меня с Джинном.

Да, с самым обыкновенным джинном.

Он сидел на развилке дорог, на выходе из Мавера-на-Нахре. Крепкий мужчина, достигший возраста мужа, услышав стихи, что я сочинял на ходу, поднял голову.

— Мил человек, а можно я пойду с тобой, уж очень складно ты говоришь о вселенной и звездах.

— Дорога одна для всех.

— Не называй свое имя, я знаю, ты Странник.

— А ты?

— Джинн, просто Джинн. В том мире, где я родился, меня звали несколько иначе, вернее, в том времени. А здесь, я иногда, забавы ради делаю чудеса. И меня зовут джинном.

— Ты добрый или злой?

— Твой вопрос любезнейший ставит меня в тупик. Я давно не мыслю такими категориями. Добро и Зло, Свет и Тьма, все относительно в этом мире. Иногда я делал добро одним, но это приносило зло для других. Я шел к свету, а пришел в темноту, ваших веков. Мне жутко не хватало умного собеседника. Я фанат умного разговора. А здесь, я почти гений, если бы мог, я бы спился.

— Отчего ты не сидишь в доме Мудрости в Багдаде и не внимаешь великим умам?

— Да был я в этом доме. Они пишут о том, что мне давно известно. И спорят, с какого конца палка начинается, и где кончается. Там я и прочитал твои трактаты о жизни. Ты ни с кем не споришь, ты просто задаешь вопросы и ищешь ответы. Иногда они наивны, иногда они почти пророческие, но ты боишься их доверить чистому листу и растишь их, как любимое дитя. А еще я вижу в твоем дорожном мешке волшебный ящичек. В Вашем мире это называется шатранж, в моем мире — шахматы. Но у меня уже чешутся и руки, так давно не брал я в руки ферзя. Со дня своей игры с Капабланкой, я не разминал мозги этой прекрасной игрой.

Тут же на перекрестке мы с ним расположили на боевом поле наши «армии».

Победил все таки я, но никто из соперников не испытал горечи поражений, ибо каждый из нас обладал мудростью, предполагающей скромность победителя, и достоинство побежденного.

Так я отправился в путь с новым другом, Он иногда исчезал, и появлялся вновь, принося в дар невиданные плоды, и что самое главное, воду в бурдюках. Он весело рассказывал, как поверг в ужас караванщиков своей кражей. Он томился в нашем мире. Все вокруг ему было чуждо, но уйти ему, что-то мешало. Однажды он отсутствовал несколько дней, и я уже уверился, что буду продолжать путь один. Но к ночи пятого дня Джинн появился. Был он, словно не в себе, лег у костра, завернувшись в покрывало. Ночью я проснулся от его бреда. Джинн бормотал во сне: «Опять не пустили. Почему? Где выход?»