1937

1937 Антона Сибирякова.

Даже зимней ночью в нашей кухоньке – уютно и светло. На газовой плите закипает пузатый чайник со свистулькой, и Таня торопится снять его с огня. Ловко цепляет прихваткой. Ей шестьдесят пять, но руки у нее такие же крепкие, как и сорок лет назад, когда она работала в колхозе, на полях. Она заваривает мне крепкий чай из пачки со слоном, приоткрывает форточку, подает тяжелую пепельницу и садится рядом. Знает, что сейчас я буду курить. Но не скажет ни слова. За это я и люблю ее – она знает, что мне необходимо в эти долгие ночные часы. Не оставаться одному.

- Я старый? – спрашиваю я у нее. Она улыбается, и я вижу ямочки на ее щеках. Как тогда, в пятьдесят пятом, когда мы впервые повстречались. В нас ничего не изменилось с тех пор. В праве ли мы считать, что не постарели?

- Когда-то я спрашивала так у своей мамы, - отвечает она. – Мам, я маленькая?

- И что она отвечала тебе?

- Она говорила, чтобы я не торопилась расти.

Я киваю, хоть и не согласен. В детстве каждый день я мечтал вырасти и стать сильным.

- Снова кошмары? – спрашивает она.

Я знаю, будь она немного ближе, она бы взяла меня за руку. Вижу, как она мается, не зная, что ей предпринять – я сижу слишком далеко, а подвинуться, означает стать навязчивой. Это странно, но больше всего на свете моя любимая женщина боится превратиться в навязчивую старуху. Наверное, я плохой муж, раз до сих пор не развеял в ней эти страхи.

- Снова они, да? Кошмары?

Чудовище не умерло. Мне хочется сказать ей это. Но я лишь молча пью чай. Мне страшно говорить. Ведь еще полчаса назад я видел их во сне. Тех детей, которых издалека принял за облетевшие деревца, настолько худыми они были. Они стояли за забором из колючей проволоки и я подумал тогда – кому понадобилось сажать деревья, а после прятать их за колючкой? Но потом я разглядел их лица…

То, что случилось с нами…Это было так давно… С октябрьской революции прошло двадцать лет. Целых двадцать лет. И взрослые думали, что чудовище умерло. Но оно просто спало. Тогда, в 1917-ом, они видели, как оно уползало в свою нору - огромное, паукообразное нечто, еле тащившее по земле толстое, студенистое брюхо. И внутри этого отвратительного брюха, бултыхались в мутной жиже останки человеческих тел. Взрослые думали, что чудовище уползает умирать. Верили, что оно подохнет где-то там, в своих гнилых катакомбах. Но спустя двадцать лет оно вернулось. Еще голоднее. Еще злее, чем прежде. И принялось убивать.

Те дети, которых я видел во сне. Они были мертвыми. Все, кто был за колючей проволокой – были мертвы.

- Ты можешь рассказать, если хочешь… - она просит. Сколько таких ночей она провела со мной? Сколько раз дышала табачным дымом и заваривала крепкий чай?

Я гляжу на нее и понимаю, что сейчас в ней вся моя жизнь.

Я не могу рассказать ей. Мои страхи заразны. А мне хочется, чтобы страх стать навязчивой, остался единственным в ее жизни.

Я улыбаюсь.

- Я не помню.

Она усмехается и подает мне пачку сигарет с фильтром.

- Ты всегда так говоришь. Значит, мы можем идти спать?

Зажигаю сигарету. Курю и по привычке сплевываю табак. Старая история. В детстве мы курили «козьи ножки» - табак, завернутый в «Комсомолку». Читать умели единицы, а курить – каждый.

- Ты иди. Я еще посижу немного.

Она не уйдет. Знает, как я боюсь оставаться один. Моих родителей арестовали, когда мне было десять. К дому, где мы жили, подъехал черный воронок с надписью «Хлеб» и вскоре в нашу квартиру постучали. Их увели вместе – папу и маму - в темноту ночного подъезда. Увезли от меня. И я остался один. Больше я никогда их не видел.

Иногда, во сне, я кричу отцу, что чудовище не умерло, что оно вот-вот придет за нами. Он не верит мне. Листает газету, закинув ногу на ногу. Самоуверенный. Такой же, как и тысячи других взрослых. В казенных не отапливаемых квартирках, на грошовых работах – верящих в нужность Родине. Верящих в то, что чудовища больше нет.

Мой отец работал переводчиком в издательстве. Днем переводил научные труды, а ночью до ломоты в глазах сидел над романами Вальтера Скотта. Ему хотелось побыстрее закончить «Талисман» и прочитать его мне, но времени чертовски не хватало. Он сидел за переводом полночи, но к утру на истерзанных листках я обнаруживал лишь несколько жалких абзацев. Это было похоже на то, как потерпевший крушение моряк, пытается раздобыть пресную воду. Долго и упорно собирает влагу по крупицам, а в итоге выпивает все в два глотка и лишь раззадоривает жажду.

Когда я остался один, в ту первую ночь, десятилетний испуганный мальчуган, я зажег керосинку и читал «Талисман». Отцу удалось перевести еще несколько абзацев, до того, как его и маму увезли. Я перечитал новый отрывок множество раз, прежде чем забрезжил рассвет. Тогда я забрался в холодную кровать и осмотрелся – дом больше не принадлежал нам. В темном углу, там, куда не дотягивался утренний свет, кто-то стоял. Тощая, высокая фигура в истрепанных старческих одеждах. От страха я залез под одеяло с головой и сидел там, боясь шелохнуться. А когда решился вылезти, был уже день. И в углу никого не было.