Званый вечер у Беллы Флис

Если вы отправитесь из Дублина в Боллингар с Бродстонского вокзала утренним поездом, то попадете туда через четыре с половиной часа, а если поедете дневным, то проведете в дороге пять часов с четвертью. Боллингар, где есть рынок, расположен в большом и сравнительно густонаселенном округе. По одну сторону городской площади высится протестантская церковь в неоготическом стиле 20-х годов прошлого века, а напротив нее — громадный недостроенный католический собор, зародившийся в той легкомысленной мешанине архитектурных стилей, которая столь мила сердцу благочестивых инородцев. Невзрачные кельтские вывески на магазинах, завершающих ансамбль, начинают вытеснять английские. Магазины эти торгуют одним и тем же, разница лишь в степени ветхости: лавка Муллигана, лавка Фланнигана, магазин Райли — все как один продают висящие гроздьями грубые чернью башмаки, ослизлый сыр из колоний, машинное масло, скобяной и шорный товар; каждый хозяин имеет патент на торговлю элем и портером распивочно и навынос. Памятником освобождению служат развалины казарм с выбитыми стеклами и закопченным до черноты нутром. На зеленом почтовом ящике кто-то дегтем написал: «Римский папа — предатель».[1] Словом, обычный ирландский город.

Флистаун находится в пятнадцати милях от Боллингара и напрямую связан с ним проселком в рытвинах и ухабах, идущим через характерный ирландский край: вдалеке встают окутанные дымкой лиловые холмы, а вдоль ведущей к ним дороги по одну сторону поблескивают меж плывущих клочьев тумана бескрайние болота с редкими грудами торфа, по другую, к северу, тянется вверх косогор, разделенный валами и каменными оградами на невспаханные разной формы поля, на которых боллингарские гончие охотятся особенно удачно. Все здесь покрыто мхом: он лежит толстым ковром на стенах и валах, зеленым бархатом на бревнах, и так сглаживает контуры, что нельзя понять, где кончается земля и начинается ствол дерева или каменная кладка. Вдоль всего пути от Боллингара тянется вереница беленых хижин и десяток-полтора солидных ферм, но нет там ни одного дворянского дома, потому что до создания Земельной комиссии[2] этот край был собственностью Флисов. Теперь Флистауну принадлежит только приусадебная земля, да и ту сдают соседним фермерам под выпас. В обнесенном забором огороде возделывается лишь несколько грядок, все остальное пошло прахом — среди сорняков разрослись одичавшие, не приносящие съедобных плодов колючие кусты. Уже десять лет, как теплицы превратились в продуваемые сквозняком остовы. Главные ворота под георгианской аркой всегда заперты на висячий замок, сторожка и домики для прислуги брошены на произвол судьбы, а следы подъездной аллеи с трудом различимы в луговой траве. Чтобы попасть в дом, нужно пройти с полмили до калитки по тропинке, загаженной скотом.

Однако самый дом в то время, о котором мы ведем речь, был в довольно исправном состоянии сравнительно с Боллингар-Хаусом или замком Бойкотов или усадьбой Нод-Холл. Он, конечно, не мог соперничать с имением Гордон-таун, где американка леди Гордон провела электричество, устроила центральное отопление и лифт, или с Мок-Хаусом и Ньюхиллом, которые были сданы в аренду англичанам-охотникам, или с замком Моксток в том виде, какой он приобрел после того, как лорд Моксток женился на девушке не своего круга. Эти четыре дома с их посыпанными гравием ровными дорожками, ванными комнатами и динамо-машинами служили предметом восхищения и насмешек во всей округе. Однако Флистаун, если по-настоящему сравнить его с собственно ирландскими домами Свободного государства,[3] был удивительно удобным для жилья.

Крыша его была цела, а ведь именно крыша определяет, относится ли ирландский сельский дом ко второму или третьему сорту. Если крыша у вас прохудилась, спальни покрываются мхом, на лестнице вырастает папоротник, а в библиотеку забредают коровы, и через несколько лет вам приходится перебираться в маслобойню или в сторожку. Но до тех пор, пока ирландец имеет крышу над головой в буквальном смысле слова, дом его остается его крепостью. Конечно, и во Флистауне были некоторые изъяны, но все кругом считали, что балки продержатся еще лет двадцать и, безусловно, переживут нынешнюю владелицу.