Звон колоколов и призыв к намазу

Суверенный Татарстан представляется религиоведам, политологам и прочим радетелям свободы совести тем местом, где в отличие от «нехорошей» Чечни ислам демонстрирует завидное миролюбие, идиллически сосуществуя с православием. Принято восхищаться политикой Минтимера Шаймиева, который не оказывает явного предпочтения ни одной из этих двух конфессий и свято соблюдает принцип государственного невмешательства в церковные дела. Но реальность порой оказывается сложнее идеала…

Звон колоколов (правда, звон очень робкий, стыдливый и торопливый) действительно звучит в Казани в унисон с призывами к намазу (правда, призывы эти разносятся с минаретов не живыми муэдзинами, а беззастенчиво оглушительными громкоговорителями). Но, с другой стороны…

С другой стороны, если обозревать Казань не из окошка персональной иномарки и не из окна президентского дворца (а именно отсюда восторженные апологеты исламо-православной дружбы любуются панорамой города), а, наоборот, пядь за пядью обходить ее «стопочками апостольскими», то приметы дискриминации русского православия будут налицо. Свято-Преображенский монастырь, главная здешняя российская святыня и резиденция первых казанских епископов, принадлежит хозяйственным службам администрации президента Шаймиева, а те захоронения святых, которые не успели тут разорить и осквернить в советские времена, продолжают разоряться и разграбляться поныне… Не в лучшем положении и Благовещенский собор, в непосредственной близости от которого, на священной для каждого русского земле, воздвигается помпезная мечеть Кул-Шариф, которую даже верующие татары считают мусульманским аналогом московского храма Христа Спасителя.

…Обозревая эти (и многие другие) приметы «мирного сосуществования» двух конфессий, автор этих строк попытался обратиться за соответствующими разъяснениями к епархиальным властям РПЦ: любопытно было узнать, как православный владыка «всея Татарии» относится к тому церковному «возрождению», от которого святые епископы Казани перевернулись бы, конечно, в гробах, если бы их мощи не были заблаговременно уничтожены.

Попасть на прием к Анастасию, архиепископу Казанскому и Татарстанскому, оказалось совсем непросто. «Владыка занят: он кушает», - сказали мне в первый раз. «Позвоните на днях», - сказали во второй. «Приходите завтра», - сообщили в третий. Последняя реплика клевретов епархиального управления поневоле напомнила мне о мытарствах известной Фроси Бурлаковой из одноименного фильма, и потому я, покуда владыка продолжал свою многодневную, перманентную трапезу, не без пользы и не без интереса посетила духовное управление мусульман Татарстана. Вот его-то владыка, муфтий Габдулла Галлиула (ныне уступивший свою должность преемнику. - О.Г.), «кушать» явно не собирался. Более того: первым делом он сам гостеприимно угостил изголодавшегося странника, деликатно не задавая ему неуместных вопросов о конфессиональной принадлежности. Когда же гость был накормлен, то Габдулла-хазрат повел с ним, с гостем, по-восточному неторопливый разговор, в течение которого он ни разу (что выгодно отличало его от православных коллег) не дернулся и не посмотрел на часы. «Восток - дело тонкое!» - как сказал бы красноармеец Федор Сухов из «Белого солнца пустыни».

…Когда же «завтра» для меня все-таки наступило и владыка Анастасий меня все-таки принял, то первый мой вопрос был даже не о сохранении православных святынь, а о сохранении и распространении веры, проповедь которой, по моим скромным понятиям, должна вестись здесь и по-татарски тоже. Однако татарский язык владыке Анастасию, уроженцу тверских Кимр, кажется грубым, варварским, скудным и уж никак не приспособленным для того, чтобы передавать тонкости православного богословия. «В вашей епархии ведется служба на татарском языке?» - спрашиваю владыку. - «А вы, случаем, не из обновленцев?» - отвечает он мне вопросом на вопрос. - «Ни в коей мере, - говорю. - Но, как мне кажется, богослужение (или по меньшей мере проповедь) на татарском свидетельствовало бы о нелицемерном, подлинном уважении к народу, на земле которого вы живете и которому вы должны нести слово Божие». - «А зачем это, если татары и так прекрасно понимают по-русски? Никто их из храмов наших не гонит: захотят - разберутся и в церковно-славянском. Хотя вот есть тут у нас в епархии один… безграмотный священник, который пытается переводить богослужение на татарский. Какая дикость!» - «А вы не допускаете, что этот вот священник, который кажется вам безграмотным, просто движим любовью и жалостью к своему народу, который, надо сказать, вовсе на так дик и безграмотен, как вам это кажется?» - «Любовью? Какие нежности!»