Золотое руно

Он остановился с мешком в руке и ждал, пока пожилая финка степенно переступила порог магазина. За спиной у себя он чувствовал взгляды, гримасничанье мальчишек, шепот и, боясь оглянуться, стоял неуверенно, с полусогнутыми коленями, словно опасался, что его укусят за поджилки.

Вот уже много лет встречаясь с этими людьми, совершенно чужими, молчаливыми, но все лучше относящимися к нему, он неизменно испытывал какой-то беспричинный стыд, растерянность, а порой и страх, когда что-нибудь напоминало ему первые годы здесь, на чужбине. Внешне память об этом осталась только на лице — стянутый на сторону рот, а в душе… При этих редких встречах с людьми, при их взглядах в затылок у него что-то заходилось внутри, как в детстве, на качелях, в его родной тамбовской деревне Русинове, и только не было той радости…

Вышел, задев мешком за косяк. У магазина стояло несколько пар лыж, воткнутых задниками в снег. Были тут и его, самодельные, — предмет насмешки всей округи. По привычке спокойно отнесся он к баловству ребят, связавших ему крепленья. «Хорошо, не обрезали, дьяволята. Ишь наузлили, мать-таканы!» — подумал он. Когда застывающими на морозе пальцами он развязал узлы, надел лыжи и закинул на спину мешок, из-за угла выскочили два сухопарых подростка и бросили в него кусками слежавшегося снега.

— Иф'aна! Иф'aна! — кричали они вслед и хохотали.

Дорога домой была легче: под уклон, перелеском, прямо на хутор Эйно Лайпенена лежала накатанная лыжня, а там еще полчаса ходу — и свое жилье.

Иван слишком горячо пошел от магазина и вскоре остановился передохнуть. Огляделся — все то же…

Поселок, ничем не напоминавший ему ни одну из русских деревень, лежал меж возвышенностей в широком распадке, похожем на гигантский котлован. Дома стояли на большом расстоянии друг от друга и так беспорядочно, что нельзя было отыскать даже подобия улицы. Кое-где они углублялись в лес и белели оттуда заснеженными крышами. По окраинам поселка и даже в середине его — пашни и покосы, лежавшие сейчас под снегом, и лес, со всех сторон лес. Ивану нравились в нем прямые просеки и сам лес, чистый, ухоженный; он обрывался у полей строевыми соснами и только не имел той милой российской опушки с ее кустарниковой дебрью заоколичного орешника, какая была за Русиновом — за его родной деревней.

С привычным равнодушием посмотрел он еще раз на дома, на огромные, больше человеческого жилья, дворы, на прямые столбы бело-розового дыма, поднимавшегося из труб в холодную солнечную синеву, и подумал, что сретенские морозы еще постоят.

Он двинулся дальше по лыжне, и вскоре на высоком бугре, открывшемся за перелеском, показался хутор Эйно. Дом, небольшой, крепкий и аккуратный, был защищен с двух сторон — с востока и с севера — плотными рядами елок. На южной стороне был сад. За домом — высокий сарай и два заснеженных бугра. Один — картофельное хранилище, другой — зимник для пчел. Иван замедлил шаг: не выйдет ли кто из домашних или сам хозяин, помахать бы рукой — уж больно хороший человек! Но никто не вышел на этот раз, и только дым из трубы, сонно вытягивавшийся над крышей, говорил, что в этом доме все в порядке.

Иван свернул на свою лыжню, очень неровную и рыхлую, поскольку редко ездил в магазин, и заскользил краем высокого косогора. Слева, на уровне лица и ниже, проплывали, покачиваясь, заснеженные вершины елок и сосен, а выше их виднелся вдали край широкого озера — белого ровного поля, без единой точки. А вот и большой валун, величиной с дом Эйно; на валуне растут две небольшие сосенки, уходящие корнями в глубокие расщелины. Отсюда до дома — полторы версты.

В частом сосняке мелькнуло, как маленькая лесная поляна, озеро, а на берегу, под косогором, — и само жилье. Небольшое озерцо уже начинало зарастать: летом здесь было много комаров, а зарастающие берега не манили к себе рыбаков, да и рыба здесь слегка отдавала тиной. С тех пор как здесь поселился Иван, он стал единственным хозяином водоема, а место стало называться Ифана-ярви, то есть Иваново озеро.

Жилье Ивана больше походило на добротный сарай, занесенный снегом. Со стороны косогора, от глухой стены, сугроб поднялся до крыши и сравнялся с нею, так что сверху на сплошном снежном покрове была видна лишь черная щербатая труба.

Сейчас около трубы сидела собака — рыжая финская лайка, по кличке Мазай, придуманной самим Иваном. Собака всматривалась в сосняк на горе, потом заволновалась, не выдержала и кинулась по глубокому снегу с крыши. Со всего размаху она радостно ткнулась под ноги хозяину, запрыгала, стараясь достать мокрым носом его лицо. Он отталкивал ее то одним, то другим локтем, притворно сердясь.

— У, дурак! У, обаляй! Ну на, на — мазни!

Собака лизнула колючую щеку, успокоилась и побежала по лыжне впереди.