Золотое перо. Эти. короткая повесть и рассказ, фантастика (СИ)

Золотое перо

Борис Сокольников

  1

   В городе Москве, недалеко от улицы Воровского, сплошь заселенной посольствами, в переулке, напротив здания Верховного Суда Российской Федерации, в продолговатом деревянном кафе сидели двое.

Как и вся богема мира, писатели Москвы не прочь провести время в артистическом кружке. И у них, как правило, совершенно нет денег, и они, что называется, тянут время от салата до антрекота, и от антрекота до кофе.

И смешно смотреть, мой грустный читатель, как некая литературная дама, - поэтесса - если судить по ее шерстяному балахону необыкновенных размеров - , долго глядит в меню, обращаясь иногда к своей молодой пассии:

- Ирина, возьмем антрекот... И салат?..

И начинающая пассия, откинув длинными пальцами волосы, задумчиво изрекает:

- Конечно!

И большое, исключительное уважение к матроне не позволяет ей оплатить обед из собственного кармана, чтобы не поставить ее в неловкое положение хоть на минуту, чтобы не оскорбить зависимостью от себя.

И почтенная матрона, извлекая трояк из обшитого блестками кошелька, глядя на тонкое и одухотворенное лицо своей пассии, - тоньше камеи, - думает: " Или обезьяна тебя родила?"

И эти двое, судя по всему, не принадлежали к литературным генералам.

Заказав по меню обед в рубль двадцать восемь копеек, - что уже перехлестывало бюджет и было уже неким артистическим транжирством, - они долго раскладывали свои портфели и разворачивали портмоне.

- Знаете, Вероника, - проговорил молодой человек в длинном белом свитере, - сегодня на нашей студии при Доме Культуры железнодорожников я не стал читать свою новую вещь. Не та сегодня была среда, не та была атмосфера.

Вероника Захаровна, облокотившись на край стола и закурив сигарету, медленно выпустила клуб дыма и спросила:

- Творческая?

- Творческая, творческая!

Надо сказать, что эти двое были такие писатели, которых и вовсе не видно. Молодой человек, Владик Бухнов, являлся членом художественной студии при Доме Культуры железнодорожников. Вероника Тушнова была писательницей детских рассказов и в первой литературной молодости даже выпустила книжку. Отсюда ясно, что литературным генералам до нее не было дела и они ее не видели и не замечали даже в большой бинокль. Однако не нужно думать, что литературная жизнь происходит только в верхах искусства. Как и в театре, это только видимая часть айсберга.

И здесь, внизу ,происходят течения, круговороты и драмы.

- Знаете, Вероника, - говорил Владик Бухнов, - литература, которая обещает много дать, но ничего не дает, это литература несуществующего дня.

- Да, да. Как вы правы.

- В самом деле, посмотрите: Вознесенский исписался, Рахмантуров больше ничего не дает. Я читал его последнюю вещь в " Новом Мире ". Ерунда! Чушь собачья!

Хоть литературные генералы и не интересовались Владиком Бухновым, но сам он сильно интересовался литературными генералами.

- Угадайте, Вероника, что я всегда хотел иметь? Какую вещь? - Хотел я всегда иметь хорошую китайскую или арабскую ручку. И вот, - представьте! - в магазине " Журналист " появились арабские авторучки с арабским же пером, по девяносто рублей. Хватаю свою премию и мчусь! Казалось бы, ручки дорогие, но можете себе представить: опоздал!

- Не купили?

- Напротив, купил.

- За девяносто?

- За десятку!

- Как же так получилось?..

Владик откинулся в кресле.

- Знаете, Вероника, я всегда фантастически верил в свою удачу. Меня никогда не печатали, но я не унывал. Потому что я знал: не в Союзе Писателей находится искусство, а за столом писателя. И всегда у меня было такое чувство, что меня признают, и что впоследствии и неизбежно я дам такую вещь, пред которой побледнеют наши ораторы. Да и кто может определить уровень писателя?.. Произведение нужно сначала опубликовать.

- Верно, верно.

- И вот, вы знаете, сегодня я почувствовал такую возбудимость чувств, что не высидел на службе. Конечно, я сбежал. Мне хотелось немедленно за печатную машинку, печатать. Но нужно было спешить в магазин за ручкой. Когда я туда прибежал, ручки уже кончились. Я долго бегал вокруг магазина и все никак не мог успокоиться. Черт знает, что началось такое! Мозг горел, и сознание было такое ясное, как никогда. Мартовский снег, синие мартовские тени на мостовых, аромат этого мокрого талого снега... Я не пишу стихов, вы знаете, но тут вдруг написал:

Страдал поэт,

погиб, невинный,

теперь портрет

висит старинный.

- Так и Рюмкин не писал.

- Где ему!.. И вот, когда я бегал так по улице туда-сюда как дурак, подъезжает какая-то посольская машина и выходит высокий араб в синем шевровом костюме. " Что, - говорит, - магазин уже закрылся?" " Да, - говорю, - закрылся. Я сам хотел купить ручку, да закончились." " О! - говорит араб, - Так и не купили? А вы журналист?". " Я писатель. Пишу." " О, - говорит араб, - Вашему горю нетрудно помочь. Я вам могу подарить свою авторучку. Это подарок моего брата шейха Мусаила. У меня таких ручек много." И подает это перо.

Владик вынул из кармана длинную красную ручку и протянул ее Веронике Тушновой.

- Какая странная ручка, - проговорила та, - Смотрите какая большая. Таких нигде и не делают.