Золотая лихорадка

Никто из прохожих не удостоил подростка взглядом. Он нёсся вперёд и вперёд по улице Исэдзаки, казавшейся миражом в обжигающем мареве зноя, и замедлил шаги лишь тогда, когда выросшие по обеим сторонам дороги магазины напомнили ему о существовании тени. Внезапно он свернул налево и исчез из виду.

«Золотой квартал» Коганэтё словно отражает солнечные лучи, а ещё вернее было бы сказать, что он таит в себе особый жар, которого сторонится даже солнце. Если смотреть с возвышения, квартал кажется каким-то чёрным дуплом, невольно подумаешь: «Неужели здешние обитатели и днём включают электричество?» Дух агрессии и нравственного разложения лихорадит это место так, что от него исходит звон, и стоит постороннему приблизиться, как у него закладывает уши, он зажмуривает в ужасе глаза и больше никогда сюда не суётся. Обычные люди называют это место «весёлым кварталом» и держатся от него подальше. Здесь свободная экономическая зона порока. Волны времени пообтесали прочие подобные кварталы, принудив их изменить своей сути, но в Коганэтё пагубные страсти предстают в изначальном виде, без мутаций, здесь по сходной цене удовлетворят потребность и в сексе, и в наркотиках.

Растворившийся было в тени боковых улиц подросток решительно выдохнул и взглянул на наручные часы — перевалило за половину пятого. Часы были фирмы «Ролекс» — подарок отца, полученный месяц назад по случаю четырнадцатилетия. Сообразив, что до условленного времени оставалось ещё двадцать семь минут, подросток прошёл улицу до конца и повернул вдоль речки Оока, которая шла перпендикулярно. На беспощадном летнем солнце цветы на кустах азалии засохли до бурого цвета, доска с грозным предупреждением от местного общества озеленения покосилась, а прислонённая к ней тележка бездомного, из которой высовывались распялка для сушки белья, котелок и одеяло, распространяла запах немытого человеческого тела. Этот запах забором окружал тележку, утверждая право собственности её владельца.

Подросток посмотрел вниз, на реку — она была черна, как застарелое масло, в котором снова и снова поджаривают темпуру[1] не ощущалось ни малейшего признака движения. На поверхности покачивался какой-то белый комок, и, прежде чем подросток разобрал, что это дохлая кошка, в голове его всплыла и растаяла, словно пена на воде, мысль: да пусть хоть и мёртвый младенец, не бежать же в полицию…

Дыхание сумерек было зловонным. Из дешёвых закусочных, притулившихся под железнодорожной эстакадой, тянуло жареным луком, а с улицы — проститутками: аромат духов, капнутых в скисшее молоко. Накатывавшие волны запахов то сгущались, то улетучивались в распаренном влажном воздухе. Подросток ловил их широко раскрытым ртом, втягивая в себя привычную атмосферу.

Одиннадцать лет назад врачи сказали его матери, Мики, что болезнь старшего брата Коки — это синдром Вильямса и вылечить его нельзя. Подростка и старшую сестрёнку Михо мать тогда оставила на попечение экономки, чтобы самой целиком отдаться заботам о Коки. Отец, Юминага Хидэтомо, отвёл их с сестрой Михо в расположенный напротив станции Коганэтё салон игральных автоматов «Золотой чертог», делами которого он заправлял. К детям приставили в качестве няньки и телохранителя одного из сотрудников, работавших в зале. Дольше других продержался в этом качестве Ясуда, который, несмотря на молодость — около тридцати, а то и меньше, — обзавёлся уже плешью на темени и двумя дочками, пяти и шести лет. Жена от него сбежала, и он в отчаянии пристрастился к картам, как безумный просаживал деньги в покер. В игорном доме он и встретил Хаяси, который держал под крышей весь этот бизнес. Хаяси устроил его работать к отцу подростка в «Золотой чертог», и Ясуда со своими дочками поселился в общежитии для персонала. Пока от Ясуды не сбежала жена, он работал инженером в какой-то электротехнической компании, поэтому взгляд его оживлялся лишь тогда, когда он чинил подростку игрушки. Он вечно был погружён в свои думы, и если подросток окликал его и не получал ответа, то без колебаний пинал в лодыжку.

— Ах, это ты, Кадзу-тян… — Брови Ясуды поднимались, белёсые дёсны обнажались в улыбке. — Во что бы нам поиграть… — Он крепко сжимал руку ребёнка и тряс её.

Когда Ясуда повесился на скакалке своих дочерей, привязав её к перилам пожарной лестницы, подросток был уже во втором классе начальной школы. Что произошло непосредственно перед этим и сразу после — память не сохранила. Не прошло и недели, как дочки Ясуды исчезли из общежития, а о самом Ясуде больше никто никогда не вспоминал.