Злое счастье

Весеннее половодье окончательно размыло Тощую Гать, бурный поток разметал подгнившие за зиму бревна по всему руслу Бэннол, и каждый, кто пытался идти вброд без предварительной разведки, рисковал переломать ноги лошади. Обольщаться кажущейся мелководностью речки не стоило даже в самые засушливые годы. В глубине ее мутных и быстрых вод таились коварные ямы, илистые берега покрывала липкая густая грязь, а в подводных норах жили ядовитые змееглавые рыбы.

Были времена, когда нэсс почитали своенравную Бэннол богиней и задабривали ее жертвоприношениями. В том числе человеческими. Хитрая речка жертвы неизменно принимала, но внимать смертным, а тем более слушаться их не торопилась. Дэй’ном, знай себе, злословили относительно глупых выдумок нэсс. Особенно когда сбрасывали трупы убитых пленников-нэсс в воду. Практичные ангай пытались строить плотины ниже по течению, да только ничего у них не вышло. Бэннол неизменно подтачивала опоры и, вырываясь на свободу, обрушивала на поработителей всю свою ярость и силу.

Хелит не тяготилась вынужденным ожиданием, пока воины найдут подходящий брод. Наоборот, появился лишний повод спешиться, размять ноги, а заодно как следует осмотреться. На том берегу лежали пограничные земли, которые держал Рыжий Мэй. Да-да тот самый Мэйтианн’илли Отступник Мэй, имя, которое в столице предпочитали лишний раз не упоминать. Одних только перечислений его подвигов и безумств хватило бы на несколько дней. И тех и других как раз поровну, если разобраться.

«Вот и познакомимся», – подумала Хелит, воображая встречу. Она немало слышала о Рыжем и приготовилась к тому, что лишь десятая часть услышанного окажется правдой. Так всегда бывает…

Что-то плыло вниз по реке. Хелит присмотрелась внимательнее и с ужасом узнала в темной куче мокрого тряпья темно-зеленый плащ Зимтара. У него из спины торчали две желтоперые стрелы.

– Засада! – успел закричать юный Хиани, прежде чем выскочивший из лесу чернобородый нэсс снес мальчишке голову одним ударом меча.

Нэсс оказалось вдвое, нет втрое больше, чем униэн. Не уменьем, а числом одолели они путешественников, сами не считаясь с потерями. Никого не пощадили и брать пленников тоже не стали.

– Бегите! Бегите, моя госпожа! – крикнул Милтой, жертвуя собственной жизнью, чтобы добиться форы во времени, потребной девушке для бегства.

Оставшись одна, Хелит бросилась в сторону зарослей илги, но камень, пущенный из пращи кем-то из нэсс, угодил ей прямо в затылок. На землю она упала уже бездыханной.

– Проверь! – приказал атаман.

– Мертвее не бывает, – заверил пращник, переворачивая покойницу на спину. – А еще говорят, униэнки все, как одна, красавицы.

– Не твоего ума дело! – прорычал атаман и наградил меткого молодца увесистой затрещиной. – Наше дело – сторона. Ни тебе, ни мне ее в гроб не класть.

– Униэне своих мертвецов сжигают…

– Шибко ты умный, Харс, как я погляжу.

Гневный взор командира не сулил парню ничего доброго.

– Дык, я… – перепугался тот.

– Сматываемся отсюдова, умник. Покедова Рыжий нас за задницы не ухватил.

Помянув всуе имя приграничного владетеля, атаман сам испугался, по-быстрому сотворил двойной знак отвращения зла и, не дав своим людям даже помародерствовать на трупах униэн, приказал возвращаться. Оно и понятно. Настигни их за разбоем Рыжий – мало никому не покажется. Ему в руки лучше не попадаться.

Дожить до весны… Дожила… Лес за окном подернулся нежно-зеленой дымкой. Еще день-два – и брызнет юная листва, возвещая приход долгожданной весны.

– Сейчас вы досчитаете до десяти и уснете. Начинайте считать.

– Раз, два, три…

Врут они все, гиппократы хреновы, насчет наркоза. Боль чувствуется, еще и какая, только сделать ты ничего не можешь. Ни закричать, ни шевельнуться. А боль все равно остается. И к ней невозможно привыкнуть. Если операция ничего не даст, будет обидно. Столько выдержать, столько перенести. Начиная от смущенно-сочувственных слов врача: «Я очень сожалею, но у вас рак», и заканчивая самым последним уколом в вену. Только не говорите, что я сдалась. Я боролась, честно боролась. Операция, «химия» и снова операция. В таких случаях принято говорить – не ради себя, а ради детей. Но если быть до конца честной, то все-таки прежде всего ради себя. Лежа на операционном столе во второй раз, лучше не врать себе. Неприлично это как-то, согласитесь.

«Ай-ай! Такая молодая и рак!» – шептались за спиной родственники.

Черт бы вас побрал, жалельщики! Мне только сорок, я еще и не жила толком! Не видела китов, не бродила по Лувру, не поднималась на Эмпайр Стейт Билдинг и в Риме не побывала. Господи, я ничего не успела! За окном весна… а я умираю… Обидно.