Жизнь моя

Был День Крови, полдень, — в этот день он впервые увидел ее.

Процессия приближалась к проходу, у которого стояли они с Плавтом, и над головами зевак Кассий лишь мельком увидел изваяние Великой Матери, шатко накренившееся на плечах ее жрецов.

В тот день в Риме царил лихорадочно-праздничный дух. Народ толпился на узких улочках, любопытствующие свешивались из окон и балконов. Это было зрелище того рода, что давало людям образованным пищу для дебатов о природе веры, а заодно и повод поздравлять себя с тем, что сами они-то выше подобных безрассудств. Кроме того, когда еще увидишь толпу варваров, воющих на улицах Рима в угаре наркотиков, фанатизма и самоистязаний!

Впоследствии Кассий удивлялся — невероятно было уже то, что он вообще исхитрился увидеть ее в этой давке. Все последующие годы он будет часто думать об этом. И о том, насколько иной была бы его жизнь, если бы он мельком не взглянул на нее тогда.

Он только что подобрал с мостовой глиняный черепок и праздно вертел его в руке, — это был осколок лампы богомольца вроде тех, что сотнями продавали паломникам земледельцы там, в Галлии. В это время года в святилище богини было столько ламп, что ночами он мог видеть свет из своего сада: слабое зарево далеко над ущельем, глаз в горе.

При этом воспоминании на него накатила такая волна тоски по дому, что дыхание перехватило. И в это мгновение он увидел ее.

Она стояла в проходе на противоположной стороне улицы, как и он, держа в руке глиняный черепок и, слегка нахмурясь, разглядывала его.

— Хорошенькая, — заметил Плавт, проследив за его взглядом.

— Нет, — возразил Кассий, — красивая. — Он пожал плечами: — Как, впрочем, каждая третья женщина в этой толпе.

Она была среднего роста, молодая, с темными бровями и длинными темными волосами, с красивым ртом.

По тому, как были убраны ее волосы — в простой хвост на затылке, он сделал вывод, что она еще не замужем.

Сперва он решил, что это одна из тех патрицианских девиц, что приходят сюда с Палатина за впечатлениями. Рядом с ней стояла крупная, крепко сбитая девушка-рабыня в коричневой шерстяной тунике, чьей задачей было, вероятно, защищать ее от солнца с помощью зонтика. И наверняка на боковой улочке ее ожидали носилки, чтобы доставить домой в случае, если процессия варваров окажется утомительной.

Все в этой девушке говорило о безупречном воспитании. Ее платье из тонкой голубовато-зеленой ткани на талии и под грудью было перехвачено позолоченным шнуром; на ней была великолепная белая накидка со складкой, приличным образом задрапированной на затылке. Ее одежды были безупречны и тонки, как паутинка. Скорее полотно, чем шелк, который, несомненно, был бы чуточку неделикатным для столь образцовой молодой девушки.

Хотя, если вдуматься, он мог и грубо ошибаться на ее счет. Насколько он знал, она могла оказаться и куртизанкой высокого класса, играющей роль инженю, и богатой разведенной дамой, бросившейся в водоворот любительского разврата ради собственного удовольствия. В Риме такие нюансы было непросто распознать. А он так долго был в походах, что и позабыл о них.

Так что ее одежда могла быть и натурального египетского полотна, и простой имитацией с уличного рынка. А эти бусинки, дрожащие в ее ушах, с равным успехом могли оказаться как персидскими изумрудами и индийским жемчугом, так и простыми кусочками раскрашенного стекла и эмали.

Но тяжелая цепь, обвивавшая ее шею, несомненно, была чистого золота, и на ней она носила амулет, привлекший его внимание, — маленький полумесяц. Означало ли это, что она поклоняется богине? Конечно, нет. Рассматривая черепок, она выглядела не восторженной, а просто озадаченной. Полумесяц мягко двигался у основания ее шеи в такт пульсу.

Он поднял взор к ее лицу и сразу понял, что она тоже наблюдает за ним. У нее были прекрасные темные глаза. И они красноречиво выражали досаду на то, что ее разглядывают.

Он выдержал ее пристальный взгляд, чтобы показать, что нисколько не смущен. Затем вернулся к наблюдению за процессией и решительно выкинул ее из головы.

Этот день принадлежит Плавту — его лучшему, старейшему другу. И он не позволит какой-то надменной девице покушаться на его чувства.

Внезапно процессия вышла прямо на них, и девушка скрылась из вида за безумно лающими жрецами-евнухами. Визжали флейты, бряцали тарелки, выли трубы.

Солнце сверкало на серебряной фигуре Матери, возвышающейся на своих шафранового цвета носилках. Ее незрячее лицо шершавого черного камня было обращено к горизонтам, которых простые смертные никогда не увидят.

— Дорогу Матери! — завывали последователи культа на латыни, фригийском, финикийском, греческом и других наречиях, неизвестных Кассию. Распространяя дикую вонь, они вертелись вокруг своего божества. Мелькали пестрые от крови одеяния, развевались длинные волосы, тощие руки и ноги багровели, как угли, потрескивающие на открытом воздухе.