Жизнь и творчество Александра Грина

Говорят, литературному критику положено быть неукоснительно объективным. Если вы, читатель… Да, хотя вы школьник, а мне за сорок, я буду обращаться к вам так.

Писатель Грин, «в миру» Александр Степанович Гриневский, фамильярности терпеть не мог, и нам, говоря о нем, подобает сохранять манеру, которая бы ему не претила.

Итак, читатель, если вы тоже придерживаетесь мнения, что критик обязан строго блюсти беспристрастность, считаю долгом предупредить: я не собираюсь этого делать. Александр Грин — любимый писатель моего отрочества, когда я была в вашем возрасте, он был для меня так важен, что я, имея привычку часто и с жаром разглагольствовать о литературе, о Грине предпочитала помалкивать.

Многие полагают, что он автор по преимуществу приключенческий, сочинитель жутких и увлекательных историй о похождениях моряков, золотоискателей, беглых каторжников и т. п. Другие находят его главную прелесть в том, что он тонкий лирик, жизнерадостный, светлый талант, оригинально и трогательно пишущий о любви и природе, «Рыцарь Мечты», как часто называют его.

Во всех этих суждениях есть свой резон, теперь я готова это признать, хотя сама думаю иначе. Но в юности расхожие мнения подобного рода меня ужасно бесили. А вот опровергать их я не решалась. Было странное чувство, будто, толкуя о Грине, я рискую выболтать самые сокровенные и опасные тайны своей души. Ни за что бы не поверила, что придет время, когда я напишу о нем книгу. Да еще для школьников! Будучи подростком, я считала его исключительно взрослым писателем, но главное, автором, понять которого по-настоящему дано только мне.

И вот я делаю эту, на мой тогдашний взгляд кощунственную, попытку. Вам же, юный любитель критической объективности, открою профессиональный секрет: таковой вообще не бывает. Не существует в природе. Литература — дело субъективное, искусство слова говорит не со всеми, а с каждым. В этом смысле я в свои четырнадцать, присвоив известного писателя одной себе, была не так уж неправа. Чтение художественного произведения — это ведь разговор наедине, он по сути интимен, его смысл создается двоими — автором и читателем.

Газета сообщает всем одинаковую информацию: там «славно потрудились», здесь кого-то убили или подписали о чем-то соглашение. Книга скажет вам одно, вашему соседу другое, мне третье. Если то, что она говорит, вам безразлично, вы не станете ее дочитывать. Если оно безразлично мне, я не возьмусь о такой книге писать. Это значит, что она либо создана не для меня, либо просто плоха, пуста. Но стоит ей задеть хотя бы одну живую струнку, и прощай беспристрастность.

Нет, разумеется, можно запретить себе вслух восхищаться и возмущаться, изъять из текста восклицательные знаки, до предела ужесточить логику, сохранить невозмутимо рассудительный тон от начала до конца — все это дело не столь уж хитрое, когда умеешь владеть формой. Но сути изменить невозможно: критик пристрастен. Как всякий, кто не глух к художественному слову. Читательская субъективность неотменима, даже если это нам не по вкусу. А в отношении к Грину особенно важно осознать, принять душой эту закономерность. Иначе ничего не выйдет. Вы спросите, почему? Погодите.

Вы читали Грина? Хорошо, если да. Если нет, поправимо. Хуже всего, если не читали, но верите, что знакомы с ним по кино- и телеэкранизациям. Из-за них (хотя были и другие причины) писатель, загадочный для современников, чью судьбу и личность окружали небезобидные вымыслы, а творчество вызывало крайне разноречивые суждения, посмертно приобрел репутацию, благостную до слащавости.

Создатели многочисленных фильмов «по мотивам» сделали невозможное. Истолковали «Колонию Ланфиер» как обличение любителей наживы. «Бегущую по волнам» утопили в беспредметной водянистой меланхолии. Из волшебной струящейся материи «Алых парусов» скроили простенькое руководство для незамужних: дескать, жди терпеливо, мечтай невинно, и жених обязательно придет.