Жизнь человеческая. Сборник рассказов

Дисклеймер

Данный текст содержит контент, рожденный в лихорадочных метаниях воспалённого разума автора, зачатый в греховном союзе болезненного чувства собственного превосходства, граничащего с трезвым осознанием личностной ничтожности и интроспекции эмпирических закономерностей собственного онтогенеза, обильно сдобренный старой доброй субъективностью, мнительностью, детскими психотравмами и наследственным алкоголизмом, а потому не следует относится к нему слишком серьезно и принимать на веру все то, что может вам встретиться на его страницах. Помните, автор не ставит задачу навязать вам какую-либо точку зрения, оскорбить ваше мировоззрение или склонить вас к определенным выводам или действиям. Каждый волен думать своей головой. Все персонажи вымышлены, любые совпадения случайны.

Мутным взглядом остекленевших уже порядком глаз Фёдор окинул помещение. Складывалось такое впечатление, что он только что очнулся после некоего подобия транса или гипноза, потому как совершенно не помнил, как сюда пришёл и что здесь делал, словно он только что вынырнул из пунцовой темноты забытья. И вот прямо теперь, в эту секунду, по понятным причинам находился в некоторой растерянности.

Через несколько секунд Фёдор узнал комнату – это была кухня его маленькой хрущевки, оставшейся ему от родителей. Это открытие стало словно толчком в его памяти, и через мгновение осознание действительности нагнало его блуждающее внимание, мгновенно окрасив жизнь серыми, свинцовыми красками собственных воспоминаний.

Он вспомнил, что пьёт. Пьёт уже не первый день. Пьёт горько и в одиночку, даже без какой-либо очевидной причины. Помнил только, что, придя однажды с работы, оглянулся по сторонам, посмотрел в окно, затем заглянул себе в душу… и запил. И вот уже который день, а может, и неделю. Время проходило так однообразно, что сложно было даже примерно определить его изменение. Казалось лишь, что за окном всегда были сумерки, что так, кажется, было всегда, сколько он себя помнил. И еще давящее чувство необъяснимой тревоги от близящейся ночи, непроглядной и бесконечной, не сулившей ничего хорошего для Федора. Хотя, если поднапрячься, на ум приходили и другие воспоминания. Обрывочные и размытые, как будто ненастоящие, нафантазированные. Там, бывало, чудился залитый солнцем весенний денёк и журчание ручейков меж тающими сугробами, радужные капельки воды, срывающиеся с острия сосулек на крышах низеньких домов, ясное голубое небо и тёплая рука матери, большая настолько, что могла взять в ладонь, казалось, тебя целиком и отгородить от всех неприятностей мира. Но сейчас в это уже не верилось, все реже вспоминалось и все чаще казалось навеянным сном, дурманом. А вот тревожные сумерки за окном казались самыми настоящими и реальными настолько, что Фёдор мог усомниться в чем угодно, но только не в текущем времени суток за окном. Не помогало даже понимание того факта, что сумерки не могут длиться двадцать четыре часа, и что, по определению, должно быть и утро, и день, и ночь. Все равно верилось только тому, что виделось, хоть и виделось всегда только то, во что верится.

Фёдор обнаружил, что сидит за столом и в руках держит совдеповских времен артефакт – заляпанный маслянистыми «шпротными» пальцами ограненный стакан. Он заглянул в него. На дне сидела маленькая человеческая фигурка, одетая в бархатный изумрудного цвета шутовской наряд в ромбик. На лице – лакированная театральная маска, скрывающая лицо. Что характерно, видом он не походил на веселого и беззлобного скомороха, а скорее на хитрого и подлого Джокера из колоды карт. Фигурка кривлялась, выдавала коленца и крутилась «колесом» как, собственно, и подобает её образу. Фёдор с подозрением глянул на шута. Человечек заметил пристальный взгляд несвежего господина, обращенный на него, и произнёс, на удивление ясным и проникновенным баритоном:

– Чего, Федя, глаз наморщил? Или я тебе более не товарищ?