Живой

— Я одного не понимаю, — сказал Никин. — На хуя ты начфина убил?

— Сам не знаю, — зло сказал Кир. — А точно убил?

— Ну надо же, — заржал Никич. — Прикинь, Игорь, он спрашивает. Мы что, там были?

— А что, еще не были?

— Конечно не были, — успокоил его Игорь.

— Не, но это как надо было ужраться?! — не успокаивался Никич. — И причем шашкой, прикинь, шашкой! Если б этому начфину в детстве сказали, что его убьют шашкой, он бы вообще не понял! Вам отрежет голову молодая девушка, комсомолка! Блядь, шашкой. Где ты шашку-то взял?

— Другу вез, — мрачно сказал Кир.

— Сильный подарок. Чего он делать с ней будет? Она же тупая.

— Ну, тупая не тупая, — сказал Игорь, — а начфина-то он ею убил. Серый, зачем ты убил начфина? Что он тебе сделал? Он, видишь, денег тебе дал. Полную сумку денег. Если б он знал, он бы их с пользой потратил.

— Я, кстати, не всосал, — снова заржал Никич. — Я не всосал: убил ты его. Почему ж он за тобой не ходит? Где окровавленный, блядь, начфин? Начфин! Начфиин!

Кир испугался, что сейчас из степи выйдет окровавленный призрак, с призраком денежной пачки будет стоять перед ним, укоризненно качая головой, лепеча что-нибудь об оставшихся дома детушках, — но на никичевский призыв никто не отзывался. Вокруг молчала плоская степь, подступившая к моздокской окраине.

— Нету, — сказал Никич. — Вот он за тобой не ходит. Хули мы тебя пасем в таком случае?

— Самому интересно, — сказал Кир.

— Что ж ты другу теперь привезешь, Кир? Шашки-то нету? — съехидничал Никич.

— Барабан ему купит, — усмехнулся Игорь. — Серый, знаешь анекдот про «купи себе барабан»?

— Нельзя, — сказал Никич. — Он еще кого-нибудь убьет барабаном. Не вздумай ничего покупать другу, Серый. Ты, кстати, долго тут намерен сидеть?

— Башка болит, — пожаловался Кир.

— Я думаю, болит. Столько жрать… Ладно, вставай.

Никич встал, взял на плечо ПКМ и протянул руку Киру.

— Никич, — жалобно спросил Кир. — Чего мне теперь будет, а?

— Вторую отрежут. Вставай, не тормози.

— А чего ты с пулеметом-то таскаешься?

— Ты че, дурак? — Никич покрутил пальцем. — Он же в военнике записан.

И они заржали, все трое. Если вдуматься, действительно было смешно.

Убивать начфина он действительно не собирался. Как это вышло — долго рассказывать. Но делать так и так было нечего. И пока подобравший их рейсовый автобус трясся по дороге — вверх-вниз, вверх-вниз, горы медленно переходят в холмы, а те в равнину, — Кир вспоминал все, начиная с госпиталя. Объяснять Игорю и Никичу вслух все эти обстоятельства было необязательно. Не сказать, чтобы они читали мысли — еще бы не хватало, — но о чем-то догадывались.

Он пришел в себя на третий день после операции. Оля рассказывала, что, когда везли в операционную, он что-то орал про письмо и даже пел, но все, начиная с ранения, вырубило из памяти накрепко. Нет, не так… После ранения что-то еще помнил. Помнил, как взводный писал письмо. Это когда уже волокли. Взводный был совершенный пацан, непонятно вообще, чему их там учат и кем может командовать такой человек. Всему, что умел, он научился на войне. Фамилия его была Морозов. Несколько раз Кир видел, как он украдкой крестился. А что такого — на войне атеистов нет.

Кир знал, с кем воевал, и воевал прилично. Прослужил два года и остался на третий — матери написал, что ради бабок, и всем так говорил. Объяснять опять-таки было долго, да и бесполезно. Дома делать совсем уж было нечего, разве что на Тане жениться, а что Таня? Работы нет, в менты не хотелось, а тут хоть понятно, кто свой, кто чужой. Убить, конечно, могли. Но убить ведь и там могли. Лешу Клещева, его одноклассника, убили. Никого не нашли. И Серегу Пальцева убили, из параллельного. А Губин сам спился. А Танину двоюродную сестру укололи чем-то не тем, случился шок, и в тридцать лет померла, мать двоих детей. И тоже никто не виноват — врачихе мало платят, она молодая, про аллергию ничего не знает. Так что везде убьют, никто никому особо не нужен. А тут ты и сам, может, кого-нибудь уложишь, и это будет правильно.

Кир не делил чехов на военных и гражданских, все они были гражданские, потому что формирования их были незаконные, и все военные, потому что ненавидели наших все поголовно. Ни одному их слову верить было нельзя. Жили они богато. До войны — все, а во время войны — многие. Откуда бралось, непонятно. Психология их была детская, странная — в одном доме нашли тетрадь с переписанными шахидскими песнями, все про то, как сладко быть воином Аллаха, умирать без страха. Песни по-русски, похожие на наши солдатские. Переписано детским почерком, и картинки: девушки с оружием, все глазастые, губки сердечком, как дети рисуют принцесс. Детям тоже никакой веры, понятное дело. А девки у них все страшные, красивые редко попадались.