Живой голос народа

Они шли в пешем строю, бесконечными колоннами. Они ехали длинными автоколоннами — солдаты в кузове, пушки, прицепленные к грузовикам, мягко тряслись на ухабах. Они шли по двое, трое или в одиночку, шли по лесным, степным, незнакомым им тропам, продвигаясь к сердцу Европы, на запад. Рядовые пехотинцы, медицинские сестры, офицеры связи, прифронтовые сиротки и вся та огромная, могучая и неукротимая волна, которую называли фронтом.

Весь мир был тогда в движении, шла великая, казалось, последняя на этой планете битва… Четыре года через нашу маленькую деревушку двигались армии, фронты, солдаты. Я не помню теперь ни их лиц, ни их погонов, ни чем они были вооружены, но помню все их песни. То ли потому, что доводилось им проходить через наши края весной или летом, то ли приказ им был дан такой, а может, душа того требовала, но почти все солдаты пели. Они пели строем, пели, сидя в своих грузовиках, пели за скромной трапезой в крестьянской хате. Мы, подростки и юноши тех лет, хватали их песни на лету и с теми солдатскими песнями вступали в будущую жизнь.

Три-четыре строфы, припев да незатейливая мелодия, но какое это великое явление — живой, человеческий голос, какая удивительная мощь! Поразительна способность песни впитать в себя и зацементировать на вечные времена определенное состояние человеческого духа. На своей скромной маленькой площадке песня способна вместить в себя и историю страны, и горе народное, и превратности отдельной человеческой жизни, и запахи трав в пору сенокоса, и длинную вереницу осенних перелетных птиц, и печаль одиноко растущей в поле вишенки, и трепет едва уловимой человеческой мечты, а всего-то делов три-четыре рифмованные строчки да припев, да нехитрая мелодия…

Иногда по отношению к произведениям искусства так же, как и по отношению к живому человеку, применяется емкое, несколько загадочное определение — судьба. Говорят, например, судьба такого-то романа, судьба такой-то пьесы, судьба такого-то фильма. Они и вправду чем-то загадочны, эти произведения искусства, если последить за тем, как они прорастают в нашу жизнь, как ширится и углубляется их влияние, как неведомые нам дотоле события вдруг переплавляются и становятся нашим собственным жизненным опытом. Созданные иногда по случаю, по заказу, мельком, на ходу, эти песенки вдруг начинают спорить с самым главным властелином нашего бытия — с временем, и, созданные на одну спевку, для одного вечера, они затем живут долгие годы и трудятся без устали на фронтах той невидимой и яростной борьбы, которая называется духовной жизнью народа.

Откуда они берутся, эти песни? Трудно сказать. Художественная энергия общества движется по тем же законам, что и подпочвенные воды, — мы не владеем точной картой накопления и формирования этих вод, но в нас постоянно живет крайняя жизненная необходимость приобщения к этой влаге. И хотя мы не знаем, где и как текут эти подземные источники, мы их постоянно ищем и находим там, где они сквозь земную толщу прорываются на белый свет. По этим же вот законам мы и не можем предугадать, где и когда родится задушевная песня, но мы всегда готовы к встрече с ней. И они к нам идут, эти песни, идут, как и подпочвенные воды, длинными и трудными путями.

Бывает, что об определенном периоде в жизни народа пишутся рассказы, повести, эпопеи, затем снимаются фильмы и ставятся спектакли по этим произведениям. И когда уже кажется, что история свершилась, сказав свое последнее слово, вдруг двое мало кому известных художников по заказу не то радио, не то телевидения сочиняют небольшую песенку. И в один прекрасный день, вместе с радиопередачей «С добрым утром» или с другой какой передачей, эта песенка врывается в жизнь страны с такой энергией, проникает в такие глубины человеческого существа, переворачивает и переосмысливает такие пласты пережитого, что вдруг начинают тесниться вчерашние шедевры, и эта крошка, переняв у них пальму первенства, сама становится Историей.

Бывает, конечно, и иначе. Бывает, что по горячим следам событий, где-то в пустынном поле, на помятом тетрадном листочке родится произведение такой глубины и неповторимости, что потом, когда отшумят великие события, когда художники вселятся в удобные дома, засядут за полированными письменными столами и начнут писать на прекрасной финской бумаге, им не подняться уже будет до той высоты полета, до той пронзительной и светлой грусти, которая им так легко, с ходу, далась в том пустынном поле.