Живая сталь

У одного, в общем и целом неплохого, неглупого, добродушного и хлебосольного человека, занимающего весьма ответственный пост, имелся племянник. Племяннику было четырнадцать, и у него, в свою очередь, имелся персональный компьютер – дело в начале второго десятилетия двадцать первого века едва ли не более обыкновенное и широко распространенное, чем племянник как таковой. И, как это чаще всего случается в нашем несовершенном мире, такое великое, вплотную граничащее с самой настоящей магией достижение человеческого гения, как компьютер, использовалось из рук вон плохо – откровенно говоря, для полнейшей ерунды наподобие компьютерных игр с пальбой и брызгами крови на стенах, за которыми племянник уважаемого дядюшки был готов проводить все двадцать четыре часа в сутки.

Одна из этих бессмысленно жестоких игрушек называлась «Half-Life». He блещущий глубокими познаниями в английском дядюшка приблизительно, наобум перевел это название как «Полу-Жизнь». В точности перевода он, конечно, сомневался, а внести полную ясность путем обращения к специалистам так и не собрался по причине большой занятости и заведомой вздорности вопроса. Впрочем, многое указывало на то, что сделанный им перевод был довольно точным. Так, на заставке этой самой «Half-Life», которую племяш для краткости именовал «Халфой», красовался портрет некоего худощавого, мрачноватого гражданина с торчащим на месте левого глаза барашком от обыкновенного водопроводного вентиля. Вентиль в глазу придавал гражданину донельзя неприятный вид, и неспроста: постояв позади увлеченно рубящегося в эту свою «Халфу» племянника несколько минут, дядюшка убедился, что ничего приятного, жизнеутверждающего в данной игре нет. Неприятный гражданин бесконечно слонялся по крайне неприятным местам, встречая и размазывая кровавыми кляксами по грязным бетонным стенам всевозможную нечисть. Так и слонялся – с водопроводным вентилем в глазу. А когда перебил всех и одержал окончательную победу, его, вместо того чтобы подобающим образом наградить, просто усыпили, выключили, как машину, на неопределенный промежуток времени – выключили, надо понимать, посредством того самого вентиля: закрутили, вращая до упора по часовой стрелке, и вся недолга.

Впрочем, прямого отношения к делу данное лирическое отступление, скорее всего, не имеет.

Заснеженный лес безмолвно дремал в ожидании заблудившейся где-то весны. Поникшие под тяжестью толстых снеговых перин еловые лапы устало и покорно клонились к земле. По контрасту с белизной снега темно-зеленая хвоя казалась почти черной, а извилистые, переплетающиеся друг с другом цепочки птичьих и заячьих следов были, как разведенной в воде акварелью, доверху залиты прозрачной, с сиреневым оттенком, голубизной. Денек выдался солнечный, ясный, с легким морозцем, и сеющаяся с потревоженных случайным прикосновением или легким порывом верхового ветра ветвей кристаллическая снежная пыль вспыхивала в лучах солнца мириадами бриллиантовых искр.

Зима в этом году случилась затяжная, и середина марта больше напоминала разгар февраля – с нежданными крепкими морозами, столь же внезапными оттепелями и налетающими неведомо откуда (и, главное, зачем) густыми метелями. С позавчерашнего дня синоптики начали пугать москвичей приближением свирепого снежного шторма, грозящего столице очередным транспортным коллапсом; слушая эти прогнозы, уставший от зимы обыватель мученически возводил очи горе, безмолвно, а порою и вслух, вопрошая: «Доколе?!» Эксперты, впрочем, утверждали, что ничего апокалипсического в наблюдаемой погоде нет. Не так уж давно, всего-то лет десять назад, обледенелые сугробы по пояс были для середины марта вполне привычным явлением, напоминали они, и воспринимать возвращение к климатической норме как очередной знак грядущего конца света стоит едва ли.