Жил да был "дед"

Гребной винт изогнул вал у самого основания и начал вращать «Моряка Севера» по кругу, Льсанмакарыч в рубке зверски ругается, крутит штурвал во все стороны, но ничего не может сделать. Судно неуправляемо.

— Вячеслав Михайлович, — кричит он по радио, — машинное отделение подводит команду! Мы на грани срыва плана по перевозкам.

— Сейчас, сейчас, всё сделаем, — нервничает Славка. Он хватает плоскогубцы, бегом поднимается по трапу и мчится на корму.

— Сейчас, — заверяет он коллектив, который весь собрался уже там — не подведем, — и прыгает в воду.

Славка зажимает плоскогубцы в зубах, плывет по-собачьи к винту, а тот выбрасывает одну за другой огромные лопасти, пенит буруны, отшвыривает ими Славку и убегает от него, убегает. Славка не сдается, он гонится за винтом, захлебывается, но гонится, и в глаза ему бьют красные брызги…

Сараев открыл глаза и рывком поднялся. Что за чертовщина! Который уже раз один и тот же дурацкий сон. Винт, плоскогубцы, брызги! Свихнуться можно. Взглянул на часы: ничего себе закемарил! Половина одиннадцатого. Ребята там гробятся, а я храпачка даю… Сполоснул лицо, глотнул из термоса чаю и выбежал из каюты. Булку дожевывал, уже спускаясь по трапу в машинное отделение. Так и есть. В сборе уже честная компания: второй и четвертый механики — Николай Абрамов и Борис Юшин, а с ними и моторист Витя Железнов уже сидят у главного двигателя, тычут куда-то отвертками, спорят. Физиономии у всех одухотворенные, озабоченные, чумазые. На Славку она посмотрели, как на часового, покинувшего пост. А Железнов выразил озабоченность:

— Ты чево, «дед», не спишь? — и предупредил: — Загнешься!

Ребята его поддержали:

— Поспал бы, «дед», двое суток на ногах. Сами как-нибудь.

Славка для острастки добродушно проворчал что-то вроде: «Надейся на вас»— и присел на корточки к своим помощникам.

До сих пор не может привыкнуть он к прозвищу «дед», заветной мечте каждого судового механика, хотя в «старших» ходит уже год — с прошлого рейса на Кубу. Не может, потому что с детства знает по своему отцу-моряку, по постоянному обитанию среди судов и причалов, по мальчишечьей еще зависти, сколь высоко и почетно это прозвище-звание. Славке тридцать с небольшим. Когда назначили стармехом, вначале, понятно, обрадовался: вот и дождался «деда», а потом страх взял — признает ли команда? Это ведь самое главное. Вроде признала. Даже боцман Стумбин, сорокапятилетний въедливый мужик из соломбальцев, иногда занудно кричит на Витю Железнова:

— Вот я тебе устрою! Вот я скажу «деду», как ты окурки на палубу бросаешь. Вот он тебе устроит!

Славка свято верит в то, что машины, как и люди, устают, так же изматываются и страдают от непрерывной изнуряющей работы. Этот рейс был для судовых установок именно такой работой. Сначала путь через океан с заходами в несколько портов, разгрузками, погрузками, потом фрахт — опять болтанка туда-сюда. Так целых три месяца. И почти все время штормы, грузы по полной, как говорят, выкладке, напряжение на «всю катушку». Теперь по дороге домой машины стали сдавать. Особенно часто случается что-нибудь с дизель-генераторами — «динамками». Хорошо еще, что их четыре, можно переключаться с одной на другую. Больше всего страху нагонял, конечно, главный двигатель. Остановись он, весь «Моряк Севера» — огромный кусок плавающего железа, беспомощный и бесполезный. А бояться было чего! В этом рейсе «главный» принял на себя такую нагрузку, что сомневались, выдержит ли, Даже судовой токарь дядя Федя Честноков все ходил и поглаживал бока машины, дескать, давай уж, голубушка, потерпи! Ох и гонял тогда Славка своих подопечных, от механика до электрика — все были в машинном. Профилактика! Профилактика! Профилактика! Спать некогда было. Самое основное, что не зря. Вытянул же «главный», справился. Теперь уже немного осталось.

Вообще, если рассматривать этот рейс с точки зрения приобретения опыта, то он дал Славке очень много. Он и сам к этому стремился: влезал во все мелочи, просил ребят: «Если какая поломка, зовите меня». Иначе нельзя, спрашивать-то с него будут, случись что.

Поначалу, как принял всю эту техническую службу — так ее теперь называют, — ходил как в тумане, ничего не соображал, во всем путался. Смешно вспомнить.