Желтый саквояж

В подземном бункере было тихо. Словно грозовая туча, собиравшаяся всё лето война началась первого сентября, и уже утром того дня немецкие бомбы упали на Варшаву. Вот и сейчас над городом кружились самолёты, наверху грохотали взрывы, но они ничего не могли поделать с мощным бункером, так что очередной налёт давал о себе знать только слабо ощутимой встряской, из-за которой вздрагивала налитая в стакан вода.

Седой, но ещё моложавый полковник сидел за столом, однако его несколько осунувшееся лицо выдавало немалое напряжение. На столе не было ни единой бумажки, и только сбоку стоял тот самый стакан, до половины налитый водой. Хозяин кабинета долго смотрел на кольцевые волны, скользившие по воде, и, наконец прекратив созерцание, всем корпусом повернулся к офицеру, сидевшему напротив него.

— Пан майор, мне кажется, всё начинается заново…

— Похоже… — Майор несколько откинулся назад и тихо, словно для самого себя, произнёс: — И снова мы, пан полковник, как и тогда, вдвоём…

— И такой короткий перерыв. От двадцатого… Каких-то девятнадцать лет… Всего ничего… — в тон ему отозвался собеседник и на какое-то время умолк.

Майор ничего не ответил полковнику, а как-то странно, чуть косо наклонил голову. Этих двоих, сейчас молча сидевших друг против друга, связывало многое. И гремевшая за стеной бункера война была для них далеко не первой. Разве что у полковника Янушевского боевое крещение было на японской, а для майора им стала германская. Зато потом они ещё долго воевали вместе, до тех самых пор, пока судьба не забросила их туда, откуда они оба когда-то начали свой боевой путь…

— Да, — полковник встрепенулся и, словно продолжая свою мысль вслух, сказал: — Как и тогда на сцену выходит плебс, так что, похоже, история продолжается…

— Всё равно, — майор в упор посмотрел на полковника. — Я буду драться до последнего…

— Вот и я о том.

Полковник резко поднялся и, неожиданно нагнувшись, выставил на стол до этого спрятанный где-то сбоку туго набитый «докторский» саквояж жёлтой кожи. Майор недоумённо посмотрел на эту казалось бы неуместную здесь вещь, а полковник, поняв невысказанный вопрос, опустился на место и пояснил:

— Пан майор, когда наше положение станет критическим, этот саквояж должен любой ценой попасть к немцам. Если всё выйдет, как задумано, его содержимое окажет нам кое-какие услуги… О том, чтобы они узнали о его существовании, я уже позаботился.

Конец фразы заставил майора удивлённо приподнять бровь, но он смолчал, а полковник запнулся, выдержал довольно длительную паузу и только потом, положив руку на саквояж, закончил:

— За успех операции отвечаю я, но поскольку мы с вами не первый раз действуем вместе, я поручаю вам самому решить, как и когда это сделать.

— А разве это должно произойти не в Варшаве? — майор даже не пытался скрыть своего удивления.

— Нет. — Полковник секунду подумал и отрицательно покачал головой. — Решено, что столица будет обороняться до последнего! В общих чертах обстановка пану майору известна, и вот когда немцы передовыми отрядами вплотную подойдут туда, к вам, на «кресы всходни»[1], думаю, будет в самый раз…

— Но тогда должны быть спецкурьеры, и при этом… — майор не закончил фразу, а вместо этого сделал выразительный жест.

— Уже есть, — коротко бросил полковник. — Даже два. Но, сами понимаете, мы обсуждаем наихудший вариант…

— Значит, я могу идти на крайние меры?

— Именно так, — жёстко подтвердил полковник.

— Тогда… — Майор помолчал. — Я могу узнать, что конкретно находится в саквояже?

— Конечно. Это вы должны знать…

Полковник ещё какое-то время молча ходил по кабинету, потом вернулся на место и только после этого пододвинул саквояж на край стола ближе к майору…

Утром 5 сентября 1939 года в двадцати километрах от Варшавы, на аэродроме «Груец», среди десятка боевых истребителей стоял готовый к вылету РВД-8. Это был всего лишь связной самолёт, правда, вооружённый по случаю войны пулемётом на турели, установленным в заднюю кабину. Сидя прямо на траве рядом с аэропланом, нетерпеливо ждали приказа на вылет и оба его пилота: поручики Зенек и Ковальский.

Оба они были в одинаковом чине, оба кончали одну и ту же лётную школу, вдобавок были дружны между собой, и их командир, отдавая приказ, какое-то время колебался, кому отдать предпочтение, но поскольку Зенек был крепче, старшинство досталось ему, и потому молодой офицер старался держаться солиднее.

Кругом царила нервозная суета, и, наблюдая за ней, Ковальский вздохнул.

— Жаль, что у нас с тобой связной самолёт, а не «Пулавчаки»[2]. Тогда мы с немцами по крайней мере могли бы лицом к лицу драться…

— Ну да, — в тон ему отозвался Зенек. — Пиши рапорт, пусть нас сразу на «Лось»[3] пересаживают, чтоб мы самолично могли прямо Берлин бомбить…

— Тоже неплохо, — согласился Ковальский и ругнулся вполголоса: — Другие дерутся давно, а нас тут в полной готовности со вчерашнего дня держат…