Желтый Кром

По этой ветке никогда не ходили экспрессы. Все поезда, — а их было немного в расписании, — останавливались на каждой станции. Дэнис знал названия станций наизусть. Боул, Триттон, Спейвин Делауорр, Нипсвичфор-Тимпани, Уэст Баулби и, наконец, Кэмлетон-Уотер. Он всегда выходил в Кэмлете, а поезд неспешно полз дальше, один только бог знает куда, в зеленое сердце Англии.

Сейчас они с пыхтеньем удалялись от Уэст Баулби. На следующей станции ему, слава Богу, выходить. Дэнис снял свои вещи с полки и аккуратно сложил их в углу напротив себя. Ненужная работа. Новедь надо же что-нибудь делать. Закончив, он снова опустился на свое место и закрыл глаза. Было очень жарко.

О, эта поездка! Два часа, полностью вычеркнутые из жизни; два часа, за которые он мог бы сделать так много, так много: написать свои лучшие стихи, например, или прочитать самую главную книгу. А вместо этого... Запах пыльных подголовников, к которым он прислонился, вызвал в нем еще большее отвращение.

Два часа. Сто двадцать минут. Все что угодно можно было сделать за это время. Все что угодно. И ничего. О, у него были сотни часов, и что же? Он потратил их впустую, расплескивая драгоценные минуты, как будто запас их был неисчерпаем. Дэнис мысленно застонал — и осудил себя бесповоротно за все, что он делал до сих пор. Какое право он имел нежиться на солнце, занимать угловые места в вагоне третьего класса, вообще жить? Никакою, никакого, никакого...

Он чувствовал себя глубоко несчастным, неясная тоска охватила его. Ему было двадцать три и — о, как мучительно сознавать это!

Лязгнув буферами, поезд остановился. Наконец-то Кэмлет. Дэнис вскочил на ноги, надвинул на глаза шляпу, развалил свой сложенный в углу багаж, высунулся из окна крикнуть носильщика, схватил по чемодану в каждую руку, потом опять поставил их, чтобы открыть дверь. Выгрузившись наконец благополучно на платформу, он побежал к голове поезда, к багажному вагону.

—Велосипед, велосипед! — тяжело дыша, сказал он кондуктору. Он почувствовал себя человеком действия. Кондуктор, не обращая на него внимания, продолжал методично, один за другим доставать тюки с бирками, на которых было написано «Кэмлет».

— Велосипед! — повторил Дэнис.Зеленый, мужской, на имя Стоуна. Сто-у-на!

—Всему свое время, — успокаивающим голосом сказал кондуктор. Это был крупный, величественного вида мужчина с бородкой моряка. Его легко было представить себе дома, пьющим чай в кругу многочисленной семьи. Именно таким тоном он, должно быть, говорил со своими детьми, когда они докучали ему. — Всему свое время, сэр!

Человек действия в Дэнисе обмяк, словно из него выпустили воздух.

Он оставил багаж на станции, чтобы прислать за ним позже, и двинулся вперед на своем велосипеде. Дэнис всегда брал его с собой, отправляясь за город. Это было частью его теории физической культуры. В один прекрасный день можно встать в шесть утра и покатить в Кенилворт или в Стратфордон-Эйвон — куда угодно. А во время послеобеденных прогулок в радиусе двадцати миль всегда можно увидеть норманские церкви и тюдоровские усадьбы. Как-то так получалось, что он никогда их не видел, но тем не менее было приятно сознавать, что велосипед под рукой и что в один прекрасный день он возьмет да и встанет в шесть утра.

На самом верху пологого холма, по которому шла дорога от станции, он заметил, что хорошее настроение возвращается. Мир снова был прекрасен. Голубые холмы на горизонте, сжатые хлеба, белевшие на склонах вдоль дороги, безлесные дали, менявшие свои очертания по мере того, как он ехал, — да, все это было прекрасно. Его покорила красота этих глубоких лощин, врезавшихся в склоны холма под ним. Изгибы, изгибы, медленно повторял он, пытаясь найти слово, чтобы выразить свое восхищение. Изгибы... Нет, это было неточно. Он сделал движение рукой, словно выхватывая подходящее выражение из воздуха, и едва не упал с велосипеда. Каким же словом можно описать изгибы этих небольших долин? Они были прекрасны, как линии человеческого тела, полны утонченного изящества...

Galbe. Хорошее слово. Но оно французское. Le galbe evase de ses handles[1]. Есть ли хоть один французский роман, в котором не встречалось бы это выражение? Когда-нибудь он, Дэнис, быть может, составит словарь для нужд романистов. Galbe, gonfle, goulu; parfum, peau, pervers, potelc, pudeur, vertu, volupte[2].

Нет, он действительно должен найти это слово. Изгибы, изгибы... Эти маленькие долины подобны чаше, отлитой в форме женской груди. Они словно застывшие отпечатки огромного прекрасного тела, покоившегося некогда на этих холмах... Тяжелые фразы, тяжелые. Но благодаря им он, кажется, приблизился к тому, чего добивался... Изломы, истома, истоки... Его мысли уходили все дальше и дальше в сторону по гулким коридорам ассонансов и аллитераций. Он был опьянен красотой слов.