Жажда жить

Столицей штата Пенсильвания является, как известно, Гаррисберг, расположенный в графстве Дофин на берегу реки Саскуэханна. Гаррисберг — один из моих любимых городов; здесь, в графстве Дофин, где родилась моя мать, я провел счастливейшие дни своего детства, а Саскуэханна — полноводная и славная река. Но поскольку произведение это вымышленное, мне пришлось стереть с карты и Гаррисберг, и графство Дофин и заменить их графством Форт-Пенн и рекой Несквехелой. Точно так же я поменял людей, проживающих или когда-либо проживавших в Гаррисберге и графстве Дофин, и любой, кто сочтет, будто нашел в этом романе свое либо чье-то еще отражение, совершит ошибку.

Нью-Йорк, 1949

В среду, 4 июля 1917 года, с самого утра моросил дождь, и члены Фестивального комитета собрались, чтобы решить, не отложить ли празднество до ближайшей субботы. Кто-то сказал, что суббота вообще предпочтительнее среды, пусть даже 4 июля выпадает нынче как раз на среду. Хотя некоторые представители делового мира Форт-Пенна отмечали, что, если отложить фестиваль до субботы, коммерсанты потеряют на этой неделе два с половиной дня: среду, 4 июля; часть четверга, ибо решением местной ассоциации коммерсантов вторая половина этого дня давно объявлена нерабочей; и теперь вот еще субботу.

— Вопрос заключается в том, — заметил один из членов комитета, — для кого мы это затеваем — для коммерсантов или для Красного Креста? Если для Красного Креста, то верно, погоду следует принять во внимание. Я хочу сказать, что если дождь не прекратится, Красный Крест только выиграет, пусть даже коммерсанты понесут некоторые потери на продажах. Но если нас заботят прежде всего интересы последних, то, с моей точки зрения, надо провести этот чертов праздник сегодня, не думая о дожде, а если никто не придет на представление, можно сделать коммерсантам приличные скидки на лотерейные билеты, еду, пиво, сандвичи, колу — пусть себе всю ночь накачиваются и обжираются, и фестиваль получится как раз таким, каким им хочется его видеть. Тем более что к субботнему утру они успеют прийти в себя, свеженькие и бодрые откроют свои лавки и будут в состоянии обслужить свою обычную субботнюю клиентуру.

Выступавший — мужчина по имени Майлз Бринкерхофф сел на место, и тут же поднялся другой член комитета, Фред Бауэр.

— У брата Бринкерхоффа о нас, коммерсантах, сложилось странное представление. Странное. Брат Бринкерхофф выступает нынче в роли фермера, кем, как нам известно, он и является, а мы, коммерсанты, эгоистичные, жадные, жирные, как свиньи, коммерсанты, можем лишь надеяться на то, что когда-нибудь в будущем брат Бринкерхофф станет таким же успешным фермером, каким в свою пору был коммерсантом, благодаря чему и сколотил капитал, достаточный для того, чтобы оставить торговлю и купить ферму, а теперь позволяет незаслуженно оскорблять нас, коммерсантов. В те времена, когда брат Бринкерхофф еще был коммерсантом, многие из нас, особенно те, у которых с ним был один бизнес, сильно опасались его как конкурента; лично я никогда с ним в торговле не конкурировал, но не раз соревновался в том, кто выпьет больше пива. Посмотрите теперь на меня, коммерсанта, — мой вес не больше ста пятидесяти фунтов, и на брата Бринкерхоффа, который весит почти вдвое больше, и вы легко убедитесь, у кого лучше получается быть свиньей.

Раздался смех и аплодисменты, к которым присоединился и брат Бринкерхофф, а Бауэр тем временем продолжал: