Жажда

Раньше я даже не мог подумать, что стены способны быть так всесильны, так самодовольно всевластны, и уж никак не догадывался о их склонности к самым изощренным розыгрышам. Нет, я никогда не обольщался мнением о якобы полной зависимости неодушевленных предметов от человека. О, я знал, как своевольно может повести себя стакан или книга. Но все же ни одна вещь никогда не освобождалась целиком из-под моего контроля, тем более не смела противопоставить себя мне, а впоследствии возвыситься до…

Стена возле моей кровати: красный фон, по нему золотой вензель с повторением завитка через каждые тридцать сантиметров. Вполне обычный обойный рисунок для любого, кто впервые на него смотрит, но только не для меня. Годы я изучал его жесткий секрет. Вот он начинается полураскрытой чашечкой тюльпана, слева и справа выбрасывает по узкому листку, следующий побег с бусинками ягод рождает целый каскад фантастических цветов, из их удушливой тесноты появляется некое подобие грифона, а далее последний листик, столь трогательно тянущийся к очередной чашечке тюльпана, вдруг неожиданно сворачивается в петлю, так и не коснувшись желанной цели, и между ними навсегда остается красная бороздка, совсем узенькая, но непреодолимая. Сколько раз я изучал этот бесовский ход узора, в надежде при помощи какой-нибудь не открытой пока хитрости перескочить в новый его период, и, доходя до предпоследней фигуры, все начинал сначала, ибо, если пройти заключительную петлю вязи — никакого продолжения не будет, только красный обрыв.

В моей квартире три комнаты, и когда-то все их уголки были обитаемы мной. Теперь остался небольшой участок спальни, где я провожу большую часть времени и чувствую себя в безопасности. Красные стены здесь давно молчат. Впрочем, красными я их называю потому, что помню, какого цвета были куплены обои. Стены же, из-за навалившихся на окно каштанов (в комнате в любое время дня тусклые сумерки), навсегда утратили свой природный цвет и вот уже многие годы дремлют в плавающем сером мареве. У кровати жены, что устроилась напротив моей, они украсили себя ковром со светло-бежевой геометрией, у окна кашпо с умирающей болезненно-белесой традесканцией (полить бы), под потолком навсегда пыльная люстра.

Описать свою каждодневную жизнь весьма затруднительно, поскольку всякую попытку к действию пожирает царящая в доме летаргия, а опыт спорить с ней пришлось оставить как несостоятельный. Иногда случается, очнется немой телефон и голосом кого-нибудь из троих моих детей поздравит с праздником. Бывает заходят какие-то люди, но они почему-то больше смахивают на пригрезившиеся образы или полуночные тени, нежели на живых существ. Да, в доме вместе со мной живет жена, но ее присутствие я почти никогда не ощущаю. Пожалуй, основной объем времени я посвящаю своей кровати и ее немому окружению. Мой ум развлекает неразрешимая, видимо, но довольно занятная загадка обойного узора… А что еще нужно? Пределы дома я практически никогда не покидаю: там каждую минуту нужно вести борьбу за существование, борьбу за место на тротуаре, за столик в кафе. Нет-нет-нет, избави Бог! Довольно.