Жаркой ночью в Москве...

От автора: автор Липскеров Михаил Федорович не имеет ничего общего с героем книги Липскеровым Михаилом Федоровичем, несмотря на отдельное сходство абсолютно во всем.

От героя: данная книга предназначена для практикующих коитус мужчин и женщин. Апологетов активного совокупления. Адептов воинствующего соития. Фанатиков полового восприятия жизни. Практиков межгендерного общения.

Данная книга не предназначена для лиц, не совершивших бармицве и не отпраздновавших первые критические дни. Пожизненных эпигонов миссионерского канона интимных связей. Для лиц, отрицающих световое сопровождение полового акта. Для лиц, считающих постель единственным приемлемым местом для взаимо-обладания. Для открытых и латентных сторонников содомитских контактов. Для безумных сторонниц феминизма.

А также данная книга не предназначена для лиц, считающих часть русского языка ненормативной лексикой.

Кто не спрятался, мы не виноваты.

Хорошо жарким летним вечером в Москве в начале, середине и конце прекрасных лихих девяностых. Все твои, а именно – единокровная жена, уехали на дачу. Любит! Дети расползлись по женам, мать единокровной жены тоже уехала на дачу. Любит. А я на дачу не поехал. Не люблю. Природа кверху жопой на грядке не вызывает у меня глубоких эмоций. То есть эмоции-то она вызывает, но такие, что при слове «дача» на той же жопе возникают прыщи аллергического происхождения. Ну не уважает она солнечный свет. А я не пидор какой, чтобы насиловать собственную жопу.

Не слишком ли круто я начал? Еще и ста слов не написано, а «жопа» уже трижды – во всей красе. Негламурно как-то… Ой, негламурно! А чего еще от меня ждать? От нехристя. Непристойности так и хлещут. Почему нехристя? А вот почему. Есть у меня приятель – человек эстрадно-литературной принадлежности. Не подумайте, что я имею что-то против этой живой природы. Нет, сам был такой. Так вот, этот приятель жутко верующий. Соблюдает пост, осеняет себя крестным знамением при виде чувихи в мини и наблатыкался краснеть при слове «прелюбодеяние». А уж материться – это он осуждает со страшной силой. И однажды с такой же страшной силой осудил меня: ты же, мол, в Бога веруешь, так как же так? Я жутко устыдился. И года три ходил устыженный, пока не услышал по телевизору пару шуток моего приятеля с фестиваля сатиры и юмора. Услышал и понял: Бога нет. И с тех пор непечатно выразиться для меня, как трезвость, – норма жизни. И изустно, и письменно. Вот и шутка сложилась: «Он непечатно выражался даже в печати». (Действительно Бога нет.)

Так о чем мы говорили? А, о даче. Вот, все там – а я тут. В четырехкомнатной квартире на пятом этаже старого дома на улице Остоженка. Я и канарейка Джим неизвестного происхождения. А сейчас вечер. Жаркий летний вечер в Москве. Солнце пилит на закат (утечка солнц на Запад, однако). Из окон квартиры напротив доносится голос Фредди Меркьюри.

Интересно, кто это его запустил? А интересно вот почему.

Два дня назад в эту капитально отремонтированную бывшую коммуналку въехал замдиректора развлекательного центра «Коломбино», которого день назад, то есть на следующий день после въезда, расстреляли косящие под лейтенантов ФСБ лейтенанты ГРУ Зуда, Кабан и Шмель в рамках борьбы с этническими преступными группировками и чеченским сепаратизмом. Я так полагаю, в квартире напротив было гнездо. Но кто запустил Фредди Мерькюри, по-прежнему оставалось загадкой. Правда, недолго. Из окна квартиры напротив высунулось неустановленное лицо ментовского майора Сергея Михайловича Шепелева, который, глядя на меня, доброжелательно спросил:

– Х…ли надо?

На что я так же доброжелательно ответил:

– А х…ли?

После чего неустановленное лицо ментовского майора Сергея Михайловича Шепелева доброжелательно улыбнулось навстречу моей доброжелательной улыбке и убралось в глубь бывшего гнезда чеченского сепаратизма и этнической преступности.

А я немного попил водки и стал размышлять, как с пользой распорядиться четырехкомнатной квартирой. Лет тридцать назад хватило бы и пяти минут. Лет тридцать назад здесь бы уже стонали, кричали, кончали по меньшей мере восемь человек. (Объяснять не надо?) А сейчас – один я. Что делать?..

На улице вдруг раздалось:

– Ах, Арбат, мой Арбат… сорок тысяч других мостовых любя…

Но допеть арбатскому фраеру не дали. Из окна напротив раздалась автоматная очередь, и песня умолкла. Потому что нечего глушить Фредди Меркьюри каким-то «Арбатом». Правда, как выяснилось, «Арбат» стих не надолго. На моих глазах в квартиру напротив, на пятый этаж, влетела граната, и теперь уже умолк Фредди Меркьюри, а снизу снова понеслось:

– Никогда, мой Арбат, не забыть тебя…

Я выглянул в окно. С мостовой, задрав к луне голову, невозмутимо пел арбатский прихвостень:

– Ах, Арбат, мой Арбат, ты – моя религия…

Увидев меня, он спросил:

– Чё надо, урод?

И услышав: «А те чё, козел?», удовлетворенно кивнул и побрел в свое арбатское логово.