Жаркий день в Гороховке

— Подожди! Ещё минутку! — Антонина с мольбой посмотрела.

Уже битый час стояли мы на старом деревенском кладбище среди высоких берёз у могилы, заросшей земляникой. С фотографии на деревянном кресте на нас, улыбаясь, смотрел белозубый мужчина. Здесь, среди покосившихся крестов и полинялых венков, исхлёстанных непогодой, он — весёлый, чуть полноватый, полный жизненных сил — выглядел странным, неправдоподобно живым.

Склонив голову, Антонина беззвучно шептала молитву. Она держала в руке свечку, прикрывая огонь ладонью. Маленький язычок пламени бился на ветру. Вспыхнув, затухал. Трясущимися пальцами она доставала из кармана спички, суетливо, неудобно чиркала о стёсанный коробок, вновь разжигала. Бледное лицо, под глазами тени. Тихая скорбь во взгляде.

Я не посмела её торопить, отошла и села на землю в тень черёмухи. Мягкая трава по колено легко приняла меня, расстелившись.

На сизом листке клевера я увидела божью коровку. Она карабкалась вверх, перебирая мохнатыми лапками. Я подставила мизинец, и она доверчиво переползла на руку. Раскрыла крылышки, готовясь взлететь. «Божья коровка, улети на небо, там твои детки, кушают конфетки…» — вспомнилось из детства.

С ветки земляники свисала спелая ягода. Мне захотелось её сорвать, но я не решилась, отдёрнула руку.

Мы не сразу отыскали деревню, кладбище и эту могилу. Сначала нам долго пришлось ехать по дороге в жёлтых подсолнухах мимо широко, вольготно раскинувшихся деревушек, по прогнившему мостику через высохший ручей, по полю в ухабах, на котором мирно паслось стадо. Коровы, повернув головы, задумчиво смотрели вслед, провожая взглядом.

Наконец, мы прибыли. Я заглушила мотор.

О том, что когда–то здесь жили люди, мы догадались, увидев в заросших кустами насыпях одиноко торчащие закопчённые печки–свечки, вставшие в прежде широкую улицу, в ряд, друг за другом.

Мы вышли на воздух. В лицо пахнул сытный горячий зной. Солнце пекло от души. Я сразу почувствовала на открытой спине его безжалостное дыхание и пожалела, что не захватила чем–то прикрыть плечи.

С трудом продираясь сквозь острые заросли сирени, вышли на узкую, почти затерянную тропинку. Молча постояли, глядя по сторонам. Тишина оглушила. Ни души…

В запущенных палисадниках, заполонённых бурьяном, на деревьях бесполезно качались яблоки. Ветки тянулись к нам, маня налитыми плодами.

«Город–призрак», — внезапно пришло на ум.

Казалось, прошло сражение. Жители бегством покинули насиженные места, спасаясь от разорения. Земляные холмики — прежние избы — теперь напоминали братскую могилу.

Меня больно обожгло крапивой.

— Вот здесь были качели… — Антонина подошла к высокой сосне и подняла голову к небу. Её печальное лицо вдруг осветилось. — Качели взлетали… — Она вскинула руки, — высоко–высоко, до неба! — звонко рассмеялась.

В гнетущей тишине её смех прозвучал неестественно громко.

— А это был клуб. — Мы подошли к невысокой насыпи в больших лопухах. — Смотри! И сцена осталась!

По трухлявым ступенькам в крапиве она ловко взобралась на площадку.

— Здесь я пела… — Антонина восторженно огляделась.

Мне показалось, внезапно помолодела. Тёмные волосы оттенили румянец щёк. Она посмотрела куда–то вдаль. Обхватила плечи руками, набрала полной грудью воздух, зажмурилась. Запрокинув голову, затянула срывающимся голосом: «Ой, то не вечер — то не вечер… Мне малым–мало спало–о–сь…»

Заламывая полные руки, она не пела — голосила. Голос — сильный, чуть хрипловатый, ещё способный творить чудеса — скорбно летел в звенящей тишине, пробирая морозом. В душный солнечный день я поёжилась, словно от холода.

Все та же узкая тропинка вывела нас на край посёлка. Под палящим солнцем мы направились к кладбищу. Белое от ромашек, оно раскинулось в середине пшеничного поля. Покосившаяся ограда, сломанные ворота, обглоданные деревья. Было видно, сюда нечасто приходят. Скорее всего, через несколько лет эту землю распашут, и здесь одинаково пышно заколосится пшеница.

— Вот он — Коля! — Антонина тихо вскрикнула.

И тогда я увидела весёлого мужчину на фотографии.

— Я звала его «солнечный зайчик» — такой он был… — Антонина пожала плечами, — светлый, лёгкий… Все ему нипочём! Встретишь где — в поле, на речке — и так радостно на душе!

— Любовь?

— Да какая любовь! Дети!

— Что, и не целовались? — захихикала я.

— Что ты! — Она замахала на меня руками, вдруг застеснявшись.

Мы сидели под старой берёзой. Мелкие листочки, похожие на монетки, слабо колыхались по ветру.

— А чувствуешь — воздух! Жаркий, сладкий! Дышишь — словно пьёшь! — Антонина глубоко вдохнула.

Я медленно повела носом и почувствовала лёгкий аромат цветущего шиповника.

— В Москве воздух тугой, влажный. Чтобы его прокачать, грудь напрягаешь. Не то что здесь — сухой, невесомый. Не замечаешь — дышишь.

— А петь где лучше? — спросила я.

— Здесь, конечно! Я и пела! Ох, как я пела!!! — Антонина мечтательно закрыла глаза. — Из соседних деревень приезжали. Знали, концерт будет.

— Небось, аплодисменты, поклонники…