Жан-Жак Буазар. Басни. Книги I и II

«Я не Лафонтен». Эссе о лафонтеновых сюжетах в баснях Жан-Жака Буазара

Когда-то Антуан де Ривароль[1] обронил: «Они [басни Буазара] вывели из моды басни Лафонтена[2], что всегда немного несправедливо». Это была уже не первая попытка поставить на одну доску двух незаурядных французов, и хотя Жан-Жак всячески открещивался от сходства и сравнения с гениальным предшественником, искушение «посравнить да посмотреть век нынешний и век минувший» становилось только сильнее. И ваш покорный слуга не избежал сего искушения и «посравнил и посмотрел», и (отмечу, забегая вперед) не напрасно.

Казалось бы, что общего у Лафонтена и Буазара кроме языка и жанра? Люди разных эпох и иного подхода к написанию басен: если Лафонтен пересказывает на свой лад сюжеты из древних трактатов («Панчатантра»), античных авторов (не только баснописцев), то Буазар так тонко вплетает отсылки к предшественникам в ткань басни, что порою их не видишь даже со второго раза. Но тем интереснее поиск, ибо литература XVIII века – не бложек нахватавшей чужих цитат светской львицы: каждое слово и штрих в произведении обладали особым смыслом. Поэтому не стану боле растекаться мыслию по древу, а начну, пожалуй, с поиска лафонтеновых черт в буазаровом творчестве.

Проводить исследование с целью найти Лафонтена в Буазаре – напрасный труд: величайший французский баснописец оказался бомбой, осколки от взрыва которой разлетелись по всей Европе. А в конце XVIII века творчество его к тому же находилось на пике популярности: и испанец Феликс Мария де Саманьего[3], и швед Густав Фредрик Юлленборг[4], и российские подданные Александр Петрович Сумароков[5], Василий Кириллович Тредиаковский[6], Михаил Матвеевич Херасков[7], Иван Иванович Дмитриев[8], и конечно же сам Иван Андреевич Крылов[9] (!) – всё это современники Жан-Жака Буазара. К тому же Лафонтен уже тогда изучался в школах и стал частью французского культурного кода. Писать профессионально (а масштаб деятельности Буазара говорит именно о профессиональной деятельности, а не об увлечении) басни во Франции в Галантный век и ни разу не сослаться на Лафонтена так же маловероятно, как сочинить в России басню про ворону и лисицу, не прибегая к бессмертному тексту Ивана Андреевича. Поэтому я не ставлю целью «выводить Буазара на чистую воду», фиксируя каждую отсылку к солнцу французской басни; куда интереснее разглядеть метаморфозы лафонтеновых сюжетов в буазаровых баснях и поразмыслить, чем эти метаморфозы вызваны.

В первую очередь стоит обратить внимание на басни Буазара, якобы полемизирующие с лафонтеновыми сюжетами. Ярчайший пример такой «полемики» (как мне сперва показалось) явлен в баснях «Цикада и муравей» (B.[10]: Cigale et la Fourmi, II; X; L[11].: La Cigale et la Fourmi, I; I). Казалось бы, куда уж ярче противопоставление презрительно-барского:

– из уст муравья и обреченно-проклинающего:

– из уст цикады. Да и сословная подоплёка налицо: и у Лафонтена, и у Буазара муравей – не скромный труженик, а скорее кулак-ростовщик, эдакий прообраз поднимающей голову буржуазии, которая через 15–20 лет возьмёт власть во Франции, отменив сословные привилегии (и как точно подмечена зима-революция!). Однако небольшая деталь вносит разлад в казалось бы незыблемую гармонию данной концепции, и зимы-то эта деталь касается в первую очередь. В басне Лафонтена зима уже наступила:

– тогда как у Буазара зима только приближается:

И таким образом басня Буазара становится предисловием к басне Лафонтена, а не её антиподом: уж коль цикада не нашла ничего умнее, как нагрубить буазаровской осенью пытавшемуся вправить ей мозги муравью, то какого же отношения хочет она лафонтеновской зимой! И где здесь противоречие?