Земляничная поляна

Читая в рукописи прозу Александра Мясникова, я думал о пользе публикаций молодых писателей, об их первом выходе к читателю. В сущности, о публичной встрече с самим собой.

А. Мясников многого хочет, немало уже умеет. Проза его добра и внимательна к людям.

В рассказах, мне показалось, он порою еще слишком осторожно ведет линию рисунка — не раз хотелось подтолкнуть: веди руку смелее, тверже! Повесть — это уже другое дело: она написана увереннее. Настоящий художник должен помнить о себе и людях все. «Земляничная поляна» — о бурях, потрясающих душу в детстве, о жестоких испытаниях чувств, через которые проходит взрослеющий человек, короче, о детстве, которое своим светом и своей тенью ложится на всю последующую жизнь. Тема эта — вечная, но рассказано о пережитом с большой свежестью, давнее прешло перед нами воочию.

А. Мясников чувствует слово, особенно речевое. Но порой еще не вполне доверяет этому чувству слова.

И самое привлекательное — у молодого писателя нет страха перед «психологией», которую он передает современно: не в нудном самокопании героев, а через сюжет, событие, через психологизированный пейзаж и внешнее поведение.

Остается добавить, что у Александра Мясникова за плечами филологический факультет ЛГУ, журналистская работа, давшая ему много впечатлений. Он коренной ленинградец, сейчас работает редактором, ему тридцать три года.

В. Акимов

По мутному, облизанному ветром льду Фонтанки бродит лохматая серая птица. Она то часто семенит почерневшими от мороза когтистыми лапами, то останавливается. Наклоняет голову набок, словно прислушиваясь к тому, что происходит под слюдянистой коркой. Но попытки уловить хоть какой–нибудь звук тщетны. Недовольно покачав головой, птица делает очередную перебежку и опять низко припадает к ледяному панцирю…

Отчаявшись, она издает скрипучий пронзительный крик обиды и, лениво взмахнув крыльями, тяжело поднимается в воздух.

Странная птица — она прилетает сюда каждый день. В отчаянии стучит по льду тяжелым клювом. Лед не пробивается. Глупая птица — она не знает, что плотную, крупчатую корку на реке очень скоро раздробит ледокол или размочит оттепель…

Порой кажется — было все: радости маленькие, как найденная в оттаявшем снегу монетка, и беспредельные, словно морской пляж в непогоду, встречи в пене цветов и охапках слов, расставания с ласковыми рукопожатиями и ускользающими взглядами. Было больше, будет меньше. Так кажется. Случается наоборот…

Вечер. Вода в реке легкая, шелковистая. Она обвивает, облизывает, ласкается, льется, лепечет. Все–таки река — это что–то быстрое, рычащее, с липкой колючей накипью брызг. Реки там, в горах. А здесь, на равнинах, у рек должно быть другое название — плавное, протяжное, ленивое. Тугая холодная петля неожиданно хлестнула по ногам. Закрутила. Потянула все глубже и глубже. Вокруг черная слизь. Она бинтует тело. Перехлестывает горло. Главное — не открыть рот: захлебнешься, И захле… Касаешься дна. Еще один долгий, бесконечно долгий, до черноты в глазах миг — и тебя выбрасывает наверх, туда, где можно дышать. Дышать.

Руки и ноги словно одеревенели, а до берега бесконечно далеко. Наконец — земля. Скользкая, мягкая, но земля. Обсыхаешь у костра. От огня ночь густеет, наполняется запахом чего–то печеного, подгоревшего до хрустящей корочки. Знобит. Смолистое зеркало реки рядом, но уже не страшно. Помнишь только, что вода на глубине холодная, а дно мягкое, илистое. И под илом острые сучки и коряги.