Земля под ее ногами

В День святого Валентина 1989 года, ставший ее последним днем, певица-легенда Вина Апсара проснулась от собственных рыданий. Ей приснилось, что готовится жертвоприношение, причем жертвой должна стать она сама. Мужчины с обнаженными торсами, похожие на актера Кристофера Пламмера, крепко держали ее за щиколотки и запястья. Ее нагое извивающееся тело было распростерто на гладко отполированном камне с изображением пернатого змея Кецалькоатля[1]. В разверстой пасти птицы-змеи было выдолбленное в камне углубление. Рот Вины разрывался от отчаянных криков, но она слышала лишь пульсацию огней. Жрецы уже были готовы перерезать ей горло, но прежде чем ее живая кровь с бульканьем пролилась в эту ужасную чашу, она проснулась в полдень в мексиканском городе Гвадалахара, в чужой постели, рядом с полумертвым незнакомцем — обнаженным метисом лет двадцати. Уже после катастрофы из поднятой газетами шумихи выяснилось, что это был Рауль Парамо, местный плейбой, наследник строительного воротилы, одной из корпораций которого принадлежал отель.

Она лежала вся в поту, на влажных простынях, от которых исходил тоскливый запах их бессмысленного ночного соития. Рауль Парамо был без сознания, губы у него побелели, а тело безостановочно сводили судороги — точно такие, в каких минуту назад, во сне, корчилась она сама. Через несколько мгновений глубоко в глотке у него раздался жуткий клокочущий звук, словно ему перерезали горло и кровь хлынула через алую ухмылку невидимой раны в кубок-фантом. В панике Вина вскочила с постели, схватила свою одежду — кожаные брюки и расшитое блестками бюстье, в которых накануне вечером покинула сцену. С высокомерным отчаянием она отдалась этому юнцу вдвое моложе ее, выбрав его наугад из толпившихся за кулисами поклонников — прилизанных бездельников-ухажеров с охапками цветов, промышленных магнатов, аристократической швали, подпольных наркобаронов, королей текилы, с их лимузинами, шампанским, кокаином, а быть может, и бриллиантами, которыми они намеревались осыпать звезду.

Молодой человек пытался представиться ей, он льстил и заискивал, но ее не интересовали ни его имя, ни сумма на его банковском счете. Она выбрала его как срывают цветок и теперь хотела закусить стебель; он был ужином с доставкой на дом, и сейчас она намеревалась его отведать; с устрашающим аппетитом хищницы она накинулась на него, едва лишь захлопнулась дверь увозившего их лимузина, еще до того, как шофер успел поднять перегородку, призванную скрывать частную жизнь пассажиров от любопытных глаз.

Потом этот шофер с благоговением говорил о ее обнаженном теле. Пока газетчики усердно потчевали его текилой, он шепотом поведал им о том, какой безмерно щедрой была нагота этой хищницы, какое это было чудо; кто бы мог подумать, что она уже разменяла сороковник, — наверное, кто-то там, наверху, заботился о том, чтобы это чудо сохранить. «Я бы сделал для нее всё, — стонал шофер, — я бы помчал ее со скоростью двести километров в час, если бы она захотела, и я бы врезался ради нее в бетонную стену, если бы она пожелала умереть».