Земля и море

Дорога, извиваясь, пролегала через густой ельник. Ветви деревьев пригнулись под тяжестью снега, а верхушки маленьких елочек склонились до самых сугробов. Тихо в лесу. Яркое и холодное январское солнце, едва достигнув зенита, собиралось уже клониться к закату. И затихший лес походил на вспугнутого зверя, который, замерев на месте, прислушивается к шагам невидимого преследователя. Казалось, упади шишка, и шум разнесется по всему лесу.

Вдруг откуда-то из чащи донесся слабый скрип снега под полозьями. Звук этот постепенно нарастал и, подобно камню, брошенному в воду, посылал во все стороны волны звуков. Они всколыхнули спящую тишину и с легким шелестом выплеснулись на опушку леса. Зарывшиеся в снег куропатки беспокойно высунули головки, замигали белыми веками; заяц, присев на задние лапы, напряженно застыл на месте, а из-за сухого ствола дерева выглянул черный красноголовый дятел.

Наконец на дороге показался человек. Он, медленно переступая, тащил за собой салазки, нагруженные разным скарбом. Поклажа была тяжелой, и салазки, словно нехотя, скользили по сухому снегу. Дорога вела в гору — человеку все время приходилось упираться. Теплая, но легкая одежда его соответствовала сезону: на ногах высокие сапоги, темные суконные брюки, зеленая ватная тужурка расстегнута на груди, из-под нее выглядывала серая трикотажная рубашка и небрежно повязанный шерстяной шарф, на голове круглая шапка из тюленьей шкуры. Он был чуть выше среднего роста, широкоплечий и стройный, с немного тяжелой походкой, а может быть, в этом повинны были высокие болотные сапоги. Человеку на вид можно было дать не больше тридцати лет. Кожа бритого лица выглядела сухой и коричневой, как у цыгана, но это был не солнечный загар, а тот особый, медный оттенок, который придают лицам моряков и рыбаков морские ветры и постоянное пребывание на морозном воздухе.

Дойдя до того места, откуда дорога начинала спускаться вниз, человек остановился, бросил веревку на салазки и вынул папиросу. Закурив, он жадно затянулся, затем, наслаждаясь, стал выпускать дым маленькими струйками. Пристально всматриваясь в даль прищуренными глазами, он снял шапку и вытер тыльной стороной ладони лоб. Его темные волосы, расчесанные на прямой пробор, вдруг неожиданно изменили его лицо, придали ему что-то необычное. Что именно, трудно сказать. Возможно, это происходило от резкого контраста между черными волосами и голубыми глазами, а может быть, и от сочетания немного печальных глаз и крепко сжатых губ упрямого рта. Когда человек опять надел шапку, на лице не осталось ничего, что привлекало бы к нему внимание.

Выкурив папиросу, он впрягся в салазки и потащил их дальше. Из-под куска старого паруса виднелись связки веревок и бечевы, пешня, сети с поплавками, свернутый кожаный фартук, сплетенный из тонкой проволоки кош[1] для вычерпывания мелкого льда и деревянный ящик. Под гору салазки катились сами. И опять по лесу раздавался скрип полозьев, тревожа его обитателей, извещая о приходе чужого. Но вот деревья начали редеть, и скоро показался просвет. Лес постепенно отступал все дальше от дороги, и тише становилось эхо шагов. Путник вышел на поляну — его охватила полная тишина. Перед ним во все стороны простирались пологие холмы с заснеженными полями. Кое-где, как родинки на гладком лице земли, торчали купы деревьев, крестьянские усадьбы с дымящими трубами. Дым поднимался вверх; небо у горизонта было ярким, зеленоватого оттенка. На всем белоснежном просторе не виднелось ни одного живого существа, даже не слышался лай собак. Две черные точки — человек и салазки — заскользили дальше по тихому раздолью. И так беспредельно было это снежное раздолье и такими ничтожными по сравнению с его необъятностью казались эти две темные точки, что их движение почти совсем не замечалось.

Показался километровый столб. Человек остановился и прочитал надписи. Теперь он зашагал быстрее, с каким-то упрямством стараясь проникнуть в этот безмолвный мир, живущий своей жизнью и равнодушный к пришельцу. Везде, где от большака ответвлялась дорога к крестьянским усадьбам, он читал надписи на указателях. Наконец ему встретилась подвода.

Остановив салазки, загорелый мужчина спросил возницу:

— Далеко ли еще до Эзериешей?

Недоверчиво оглядев незнакомца, возница хлестнул лошадь и, отъехав, ткнул кнутом.

— Там за бугром, налево…