Здравствуй, Ходжа Насреддин!

Ходжа Насреддин.

Его ишак.

Ростовщик Джафар.

Горшечник Нияз.

Гюльджан – его дочь.

Гуссейн Гуслия – мудрец и звездочет из Багдада.

Эмир бухарский.

Отун-биби – его старшая жена, хранительница гарема.

Бахтияр – главный визирь.

Мудрец с бородой, которой можно обвязаться трижды.

Мудрец в непомерной чалме.

Главный эмирский кальянщик.

Дворцовый мухобой.

Чайханщик Али.

Кузнец Юсуп.

Седельник Шир-Мамед.

Водонос.

Рябой стражник, он же шпион.

Толстый стражник.

Тощий стражник.

Глашатай.

Жены ремесленников, жены эмира, слуга, палач.

Перед занавесом мирно спят Ходжа Насреддин и его ишак. Вдали зазвучали чистые, высокие, протяжные голоса муэдзинов. Ходжа Насреддин просыпается, встает.

Насреддин. Ну вот и Бухара, вот мы и дома! (Мечтательно оглядывает даль.) Сколько лет мы здесь не были… (Показывает ишаку.) Вон среди тех тополей был дом, в котором я родился и вырос… А вон, видишь минарет? Под ним школа, где за два года я получил столько тумаков, сколько ты за всю свою жизнь не получишь… Хмм, кладбище – там покоятся вечным сном все мои предки… И живодерня, где оканчивали свою жизнь все твои предки… А-а, дворец эмира! Ну, туда мы с тобой никогда не попадем. Да и не надо. А вон чайхана! И если бы у нас с тобой были деньги… Впрочем, на свете нет чайханы, где я не получил бы чайник крепкого чая, а ты сноп клевера. Пойдем, Пфак! (Накрывая ишака попоной и укрепляя переметные сумы, поет.)

(Уходит, уводя за собой в поводу ишака.)

Чайхана. Напротив глинобитный забор и калитка во дворик Нияза; на плоской кровле его дома сушатся на солнце горшки. В чайхане тесным кругом сидят чайханщик Али, кузнец Юсуп с клещами за поясом и седельник Шир-Мамед, у которого халат похож на созревшее хлопковое поле: отовсюду лезет вата.

Али. Говорят, что месяца два назад его видели в Турции, в Ак-Шехире.

Шир-Мамед. Тсс… Тише…

Ремесленники испуганно оглядываются. Входит Ходжа Насреддин, привязывает ишака. Садится в стороне от ремесленников.

Насреддин. Чайханщик! Чайник крепкого китайского чая и сноп клевера моему ишаку!

Али подает ему чай, бросает ишаку сноп клевера. Убедившись, что путник их не подслушивает, ремесленники продолжают вполголоса.

Али. А вчера угольщик Раим-Миршаид сказал, что ему говорил медник Усто Махмеджан, со слов одного погонщика каравана, будто две недели назад его видели в Самарканде…

Шир-Мамед. Тсс… Тише…

Юсуп. Что ты все шипишь, почтенный Шир-Мамед? Ты стал труслив как заяц.

Шир-Мамед. Если б ты полежал под эмирскими плетьми, как я, ты бы тоже поубавил смелости.

Юсуп. Я дважды лежал под эмирскими плетьми.

Али. Его видели в Самарканде, когда он выходил из города через Бухарские ворота.

Шир-Мамед. Так, может быть, он направился сюда, в Бухару?

Али. Этого не знает никто. Он появляется, где захочет, и исчезает, когда захочет. Он везде и нигде, наш несравненный Ходжа Насреддин.

Юсуп. И всюду он стоит за простых людей.

Али. Говорят, что он и сам простого, незнатного рода. Он – сын чайханщика.

Юсуп. Какого чайханщика? Он из нашего сословия кузнецов.

Али. Но я точно знаю, что он сын чайханщика.