Завещание барона Врангеля

Тело покойного лежало на столе посередине большой залы дома таганрогского градоначальника. Вокруг него суетились фельдшера и доктора, а также офицер из личной охраны умершего императора.

Рейнгольд был на грани нервного истощения. Всю ночь он вываривал на огне камина, в кастрюле, какие-то травы. Сейчас этими травами фельдшера набивали различные полости в государевом теле, ворочая его, как бревно. Мозг, сердце и некоторые другие органы покойного были заранее вынуты, помещены в специальный сосуд из серебра и отнесены на хранение в дворцовый подвал.

Закончив бальзамирование, Рейнгольд в сердцах отбросил скальпель.

— Это немыслимо! — воскликнул он, вытирая рукавом халата пот со лба. — Вся императорская свита находится в пяти минутах ходьбы от дворца, но некому позаботиться о простынях и спирте! Я уж не говорю, что в этом проклятом городе недостает фельдшеров. Похоже, мы бальзамируем простого смертного, а не царя великой империи! Слава богу, никто из великих князей не зрит этого безобразия…

Тем временем статный фельдшер надел на Александра генеральский мундир со звездой и орденами в петлице и вместе с другими фельдшерами перенес покойного на железную кровать, накрытую кисеей.

— Что это, доктор?! — офицер из свиты Императора в ужасе отпрянул от мертвеца. Из-под воротника торчал кусок выпятившейся кожи, похожий на галстук.

— Мертвые сраму не имут, — пробормотал Рейнгольд в усы. — А что вы хотите! — добавил он громко, с вызовом. — В помещении около двадцати градусов выше нуля. Спирту мало… По уставу положено держать покойного в спиртовой ванне трое суток.

— Я понимаю, доктор, но надо же что-то срочно предпринять! Смотрите: лицо государя чернеет…

После краткого совещания было решено доложить о состоянии покойного начальнику Главного штаба Дибичу. Мэквилл тотчас направился к нему с рапортом, но скоро вернулся, объявив, что генерал мертвецки пьян. Тогда Рейнгольд распорядился поставить под тело императора ванну со льдом и открыть настежь окна. Младший медицинский персонал исполнял приказ доктора с излишней поспешностью и испугом. Лишь один фельдшер — тот, что надевал на Александра мундир, — сохранял завидное спокойствие.

Вечером того же дня в казарме Таганрогского полка собрались причастные к базальмированию офицеры, а также кучер императора Илья Байков и некоторые другие казенные чины, исключая самых важных: лейб-медиков Стофрегена и Виллие, генерал-адъютанта Чернышева.

— Господа! — полковой лекарь Васильев наполнил пуншем бокал и тут же залпом осушил его. — Мы все чертовски устали и нуждаемся в отдыхе. Мы тоже люди, господа…

— Вы совершенно правы, капитан, — поддержал Васильева доктор Фармаковский. Он встал, пошатываясь, со скамьи. В одной руке он держал бутылку вина, а другой опирался о плечо того самого фельдшера, который был так хладнокровен при бальзамировании императора и которого доктор взял по случаю из Таганрогского карантина. — Мы, господа, сделали все, что было в наших силах. И если император нынче не тот… Господа понимают, что я имею в виду? Если государь… Впрочем, прочь эти мысли! Смерть императора никому не опровергнуть: мы подписали акт о вскрытии. И что бы потом ни говорили…

Фармаковский не устоял на ногах — повалился на лавку и припал головой к плечу фельдшера.

— Послушайте, сударь… Император действительно не похож на себя…

Между тем внимание господ офицеров обратилось на придворного кучера Илью Байкова:

— Что ни говорите, господа, а кончина государя была предопределена. Его величество это предчувствовал. Как раз перед отъездом его из Петербурга было затмение. Государь сидел в полутемной зале, каменному изваянию подобен. И вот после некоторого затмения светило вновь появилось на небосклоне. Камердинер начал затушивать канделябры, а император возьми да и спроси его: «Зачем ты их затушиваешь?» — «Негоже днем при свечах, ваше величество…» Государь покачал головой: «Скажи лучше, что боишься приметы. Ведь днем со свечами — быть покойнику в доме!»