Защитительная записка

Возражения на обвинения в измене, выдвинутые против меня французским правосудием и воспроизведенные датскими следственными органами в ходе допросов, которым я был подвергнут в период моего тюремного заключения в Копенгагене в 1945–1946 годах.

Меня обвиняют:

В том, что во время оккупации я написал две книги — «Guignol’s band» и «Безон сквозь годы» — по заказу немцев и им в угоду.

Достаточно только открыть эти книги, чтобы убедиться в беспочвенности данного обвинения. Первая из них принадлежит к художественной литературе, вторая — история одной деревни под Парижем. Ко второй, кстати, я лишь написал предисловие, автор ее Альбер Серуй.

В том, что я был почетным членом Европейского клуба.

Я никогда не был членом Европейского клуба, равно как не состоял ни в каких других клубах, обществах, партиях и т. п. Я раза три, не более, обедал в Европейском клубе по приглашению французских медиков, состоявших его членами. На этом мои посещения Е.К. и ограничиваются. До меня в самом деле дошли сведения, что организаторы Е.К. в нескольких циркулярах поместили мою фамилию в списке почетных членов, несмотря на мои категорические возражения. Как только мне стало об этом известно, я написал чрезвычайно резкий протест против совершенного подлога и потребовал немедленно исправить ошибку. Я получил уведомление о том, что мое письмо получено, и впоследствии убедился, что мое имя исчезло из циркуляров.

В том, что в период оккупации Франции немецкими войсками я усугубил свои антисемитские выступления, призывая, устно и письменно, к преследованию евреев.

Данное обвинение откровенно противоречит истине. С приходом немцев я полностью перестал заниматься еврейской темой, тем более что прежде стремился вовсе не к войне, а к миру. Не помню, чтобы с 1937 года я написал хоть одну строчку антисемитского содержания. Кроме того, я никогда ни в одной книге ни единым словом не призывал к преследованию евреев. Я протестовал против деятельности некоторых еврейских кланов, которые подталкивали нас к войне. Это совсем другое дело. Позволю себе также заметить, что я никогда, ни разу в жизни не писал ни для одной газеты, не выступал по радио или на конференции. В Париже всякий знает, что я воплощенный анти-газетчик и анти-публицист. Я, возможно, единственный из известных французских писателей, кто ревностно и упорно продолжал оставаться писателем и только писателем в самом строгом смысле слова, без всяких компромиссов.

В ответ на это утверждение мне предъявляют четыре частных письма, подписанных моим именем и опубликованных в газетах.

В угоду обвинению личные письма названы статьями. Я решительно протестую против их использования в таком качестве. Это письма, не предназначенные для печати, и ответственность за их публикацию несут адресаты. Причем часть писем была, я полагаю, изрядно «подправлена», по крайней мере, некоторые места в них представляются мне весьма сомнительными. Кроме того, я совершенно не понимаю, какую пользу могла извлечь из них немецкая пропаганда. На мой взгляд, они скорее свидетельствуют о весьма скептическом отношении ко всякого рода коллаборационизму. Без сомнения, именно так они и были поняты оккупантами, мнение которых на мой счет оставалось неизменным: «исповедует опасные, анархистские взгляды, подрывает моральные устои». Написанные еще в период триумфального наступления немецкой армии, задолго до Сталинграда, эти письма подтверждают отсутствие у меня антисемитских настроений; добавим также, что мои книги арестовывались полицией Виши (равно как и гитлеровской полицией в Германии).

Совершал ли я какие-нибудь практические действия, которые можно расценить как сотрудничество с оккупантами?

Ни во время оккупации, ни до нее нога моя не ступала на территорию германского посольства. Я никогда не состоял членом какого-либо из многочисленных франко-германских обществ: культурных, литературных, медицинских и пр. Я, вообще, никогда в жизни нигде не состоял, кроме как во французской армии (я, между прочим, воевал и удостоился награды).

Мои литературные отношения с Германией.