Записки озабоченного (Гормональный репортаж)

Мы вышли из кинотеатра. Прямо на Тверскую. Туда, где обитают быстрые машины. Они могут домчать нас, куда наши души и тела пожелают.

Я поднял руку, голосуя. А сам не отрывал взгляда от Мерлин. Свет фонаря освещал ее в упор как прожектор. Ветер играл роскошными светлыми волосами, распахивал шубку, пробегал по рвущимся из-под белого платья груди и бедрам. Сердце мое билось пламенным дизелем. Я сам хотел быть этим наглым теплым весенним ветром.

Мерлин улыбнулась:

— Мы едем к тебе?

Я как-то и не подумал о таком варианте:

— Ко мне? Может, лучше в твою гостиницу?

Она тут же безоговорочно прижалась:

— Нет, там репортеры, поклонники. В гостинице скучно. Хочу к тебе, мой милый русский.

Я обнял:

— Ты хочешь ко мне…

Но у меня, у меня… У меня всего лишь мизерная квартира — семь на восемь шагов. И дело даже не в размере, а в том, что в моем пристанище никто не убирался с тех пор, как ушла Зойка. Там жуткая пылища. Там раскиданы грязные носки, рубашки, штаны и еще хрен знает что. Телевизор заплеван виноградными косточками. А кухня завалена заплесневевшими тарелками и сковородками, яичной скорлупой, сигаретными бычками в томате, оставшемся в консервных банках. А в ванной мутные брызги и потеки сверху донизу…

Привести туда Мерлин?

— Я не могу… Это ужасно… Ты не представляешь, что это такое — берлога одинокого мужчины…

Но Мерлин закусила губку:

— Но я хочу, хочу «рашн экзотик». Зачем я летела сюда? Я хочу делать это в русской берлоге, с русским медведем…

Крыть было нечем:

— Хорошо. «Лет ит би…» Пусть будет так…

И мы поцеловались. Я опустил руку. На грудь Мерлин. И тут же рядом взвизгнула тормозами машина:

— Куда вас?

— В Кунцево.

Авто рвануло с места. А я рванул что-то на Мерлин, прорываясь вглубь к теплому, к мягкому и к упругому.

За минуты, которые мы мчались по затемненной Москве, я истискал ее сверху донизу, вдоль и поперек. Да и Мерлин не отставала — засунула мне руку в ширинку. Я аж застонал сквозь наши стиснутые губы. А шофер тут же тихо ржал.

Снизу пошло такое тепло, что я испугался опередить события, и отстранил ее:

— Подожди, Мерлин, не торопись.

Она сделала изумленные глазки:

— Но я хочу, хочу тебя.

— Здесь? — вздрогнул я.

Мерлин подтвердила:

— Да, здесь. Сначала здесь…

— Полсотни баксов, — осклабился таксист, — не вопрос.

За Мерлин не жалко было и полсотни. Но заниматься любимым делом у этого типа на глазах в зеркале заднего вида?

— Да, — упрямилась в моих штанах Мерлин.

Я обречено вздохнул, но, вглядевшись в темноту улицы, увидел знакомый забор:

— Нет. Мы уже подъезжаем, Мерлин.

Я внес ее, благоухающую «Шанелью», в наш заплеванный и зассанный лифт. Чтобы она не промочила свое белое платье в зловонной слякоти, поднял повыше. На уровень трех букв, искусно выгравированных местным художником.

Ее локоны щекотали мою шею. Лифт тронулся. Быстрей, быстрей, а то ей приспичит прямо здесь, в зловонной клетке.

Мы вломились в квартиру. Я опустил Мерлин на пол. Она, видимо обезумевшая от подъездных запахов, тут же ринулась к окну. Распахнула его. Наглый теплый весенний ветер рванул к ней под платье. Белое одеяние вздулось, раскрылось парашютом, обнажив ее ножки и трусики.

Я не дал платью опуститься. Без всяких причудливых прелюдий схватил и бросил Мерлин в свою несвежую постель.

— Да, — сказала она без акцента, закатывая глаза и выгибая спину.

— «Йес», — почему-то прошептал я, стягивая с нее последнее препятствие.

Вонзился в Мерлин турецким ятаганом. Всхлипнул пенсионер-диванчик. И тут же ее томное:

— Да…

И мое общеобразовательное:

— «Йес…»

— Да…

— «Йес…»

— Да…

— «Йес…»

— Да…

— «Йес…»

Я чувствую, как внизу, где-то глубоко внутри живота, начинает теплеть. Там формируется горячий шар. С каждой секундой он становится все больше и больше. Он сладко жжет и давит. И давит, давит, двигается.

— Да…

— «Йес…»

— Да…

— «Йес…»

— Да…

Еще немного и огненный шар вырвется на волю вулканом, фейерверком, фонтаном кайфа.

— Ноу… Но пасаран… Нет, нет… Только не это… — кричу я, отстыковываясь от Мерлин.

Вздрагиваю и просыпаюсь.

Я лежу поперек измятой постели. Один. Никакой Мерлин под рукой нет и в помине. Она мне всего лишь приснилась. Но чуть не кончил я совсем по-настоящему:

— Фу, успел…

Еще немного такого сна, и проснулся бы я частично мокрым. Тот кайфовый шар выплеснулся бы из меня наружу и украсил простынь характерным разводом. И лежать бы мне сейчас в сырости, сожалеть о недосягаемой Мерлин.

Но нет, я успел проснутся. И вот тянусь за сигаретой. И чиркаю зажигалкой. Пускаю в потолок струю. Дыма. Дела… Что-то подзатянулось мое односпальное существование. Конечно, были перерывы и раньше. Совсем короткие. И длинные. И один очень длинный — армия. Тогда после школы с институтом не заладилось. И пришлось одеть форму. И страдать воздержанием, поллюциями. И не смеяться над армейским анекдотом: «Может ли женщина зачать без полового контакта? Может, если переспит на простыни солдата».