Запах цветущего кедра

Во второй половине дня солнце и вовсе жарило по-летнему, густо и терпко, до хмельного головокружения, запахло разогретой кедровой хвоей и ещё чем-то незнакомым — неким приятным, чуть холодящим эфирным ароматом, от которого наваливалась полусонная, обволакивающая нега. Но при этом от земли, даже от мягкого подстила, и от разлива полой воды ещё источался знобящий холодок.

Женя сначала расстелила вкладыш от спальника прямо возле кострища, на самом припёке, но, почуяв слишком яркий контраст температур, перебралась на жердяное основание палатки. Оно возвышалось над землёй, как постамент, и, застеленное жёлтой прошлогодней пихтовой лапкой, уже прокалилось на солнце. Ультрафиолета сюда попадало явно меньше, лучи били чуть вкось, цепляя игольчатые кедровые кроны, однако тут она и уловила этот неведомый и нежный эфир, от которого хотелось потянуться, потом расслабиться и ощутить бездумную истинную благодать. Вдыхая его, она вдруг захотела, чтоб Стас сейчас пришёл — почувствовал её зов и вернулся, прибежал! И тогда они бы не уходили со стана и не прятались, и всё бы случилось прямо здесь, на этом ложе...

Воображение у неё всегда было отчётливым и объёмным, а тут, вероятно, под воздействием летучего, будоражащего запаха, и вовсе путалось с реальностью. Она закрыла глаза, чуть выгнула спину, отдаваясь солнцу, представила, как Стас — обнажённый, мускулистый и сильный — подхватил её на руки, и в тот же час по телу пробежала сладкая, судорожная дрожь — состояние, сходное с ощущением невесомости и полёта. Она понимала, что это блажь, обожаемая детьми и женщинами, причём для последних опасная, ибо страсть к таким полётам хоть и создаёт ощущение крылатости души, но предательски делает доступным тело, поскольку укачивает боль, убаюкивает самолюбие и гордость. И отказать мужчине, взявшему тебя на руки, уже почти невозможно.

Женя высвободилась из призрачных объятий и привстала — мотор выл где-то далеко и, кажется, удалялся.

— Сейчас я напущу на тебя чары, — увлекаясь мысленной игрой, прошептала она. — И ты придёшь. Я хочу тебя... Ну, вспомни моё тело! Ты же любовался им и жаждал. Посмотри, какая тугая и зовущая грудь. Ты прикасался к ней своими горячими ладонями... Теперь я вся твоя. Хочу, чтоб ты вернулся и... обнял меня... взял на руки. Ты слышишь мой зов?

Все более наливаясь страстью, она выпросталась из трусиков и лифчика, потягиваясь, перекатилась с боку на бок и прислушалась. Звенящий звук лодочного двигателя гулял над затопленным лесом, выписывая зигзаги, и было не понять, в какую сторону улетает. Истома и нега уже отзывались в теле непроизвольными глубинными толчками крови, предощущение близости сливалось в горячий комок, но не находило опоры и проваливалось в бездну. Она знала, чем закончится неудовлетворённое буйство плоти, — головной болью, красными глазами и саднящей тяжестью внизу живота.

Стас оказался толстокожим и глухим: не услышал, не вздрогнул, не ринулся назад, и надо было гасить этот огонь. Женя вскочила с ложа и, стиснув зубы, побежала к разливу. Она ничуть не заботилась о своём виде и даже хотела, чтоб кто-нибудь, пусть даже плешивый Гусь, увидел её обнажённой и захлебнулся слюнями. Она любила загорать всё лето или купаться до января только потому, что можно прилюдно, на глазах мужчин, освободиться от одежд. И вовсе не для того, чтобы показать себя и свои прелести, ей необходимо было насытиться тончайшей энергией мужского созерцания. Она была уверена, что интуитивно это чувствуют и этого хотят все женщины.

Похоже, на берегах золотоносной речки в тот час были только приискатели, бульдозеристы, геологи и начальники, но только не мужчины. Впрочем, нет, кажется, один был — тот, что украл купальник, только вот слишком робкий, но знающий магическую силу подобных интимных вещей.

Ледяная вода обжигала и в первый миг показалась горячей. Она погрузилась по горло, уберегая волосы, умыла лицо и через минуту вышла медленно, подавляя рвущийся наружу крик ознобленной души, ибо она, душа, терпеть не могла холода.

— Мальчик, я лишаю тебя сладкого! — проговорила она с озорной мстительностью и погрозила кулачком в сторону прииска. — Теперь тебе придётся заслужить... конфетку.