Замужняя невеста

— Софи, вы меня слышите?

Соня открыла глаза, и первое, что увидела, — это склонившееся над нею встревоженное лицо Жана Шастейля, графа и прекрасного хирурга.

По справедливости на первое место надо поставить его звание хирурга, врача, что называется, от Бога. Ученого, обогнавшего в своих изысканиях не только многих собратьев, но и само время.

Впрочем, несмотря на все умение, он не стал бы графом — титулы за знание медицины, увы, не дают, — не получи внезапно богатое наследство. Только оно позволило Жану Шастейлю купить себе титул и впредь именоваться графом де Вассе‑Шастейлем.

Наверное, он мог бы добиваться звания лейб‑медика,[1] но обстоятельства сложились так, что новоявленный граф встретил на своем пути русскую княжну Софью Николаевну Астахову.

Однажды она появилась у него в доме вместе со служанкой, внешность которой была на редкость уродлива. И просила его не более и не менее как о том, чтобы Жан произвел уникальную операцию — исправил природное уродство служанки Мари.

Эта девушка волею обстоятельств вошла в жизнь Сони, стала при ней кем‑то вроде цепного пса, готового ради хозяйки перегрызть горло любому, кто вознамерился бы причинить ей неприятность.

Конечно, оставляя ее при себе, Софья могла в будущем отвратить тех, кто захотел бы общаться с ней. Но оказалось, что княжной двигало обычное человеколюбие, с каковым новоявленный граф не слишком часто сталкивался у аристо—кратов.

По совету доктора Поклена, бывшего долгое время домашним врачом семейства маркиза Антуана де Баррас — после его смерти Соня стала владелицей родового замка де Баррасов, — она и обратилась к Жану.

Благодаря хирургическому вмешательству Шастейля Мари стала если и не хорошенькой, то вполне привлекательной для горничной и доверенного лица госпожи‑аристократки, без того чтобы окружающие пугались ее облика, крестились, а то и плевались.

С тех пор французский граф и русская княжна подружились и даже решили совместно осуществлять кое‑какие задуманные княжной Софьей Астаховой предприятия. Они больше не величали друг друга по титулу, а лишь по имени.

Одно из таких предприятий и привело на борт судна «Святая Элизабет» саму Соню и сопровождающего ее Шастейля, где теперь с ними происходило нечто, никак не должное происходить.

— Пресвятая Дева Мария, — радостно прошептал Жан, — ты услышала мои молитвы!

Соня попыталась поднять голову, но почувствовала такую острую боль, что снова вынуждена была со стоном опустить ее и прикрыть глаза — в них будто огнем полыхнуло.

В этот момент, как она думала, пол под княжной слегка накренился, и Соня с усилием произнесла:

— Значит, мне не приснилось? Значит, мы с вами все еще на этом проклятом корабле? И я лежу на палубе?!

— Увы, моя дорогая, это так.

Жан опустил голову и понурился. Человек, который до сего времени — пусть они знакомы всего четыре месяца — никогда не унывал и в те минуты, когда Сонина воля слабела и она начинала хныкать, поддерживал ее и уверял, что все у них получится…

Получилось. Только что? Они заплатили за место на корабле, который должен был отвезти их в Испанию. Довольно крепкое на вид двухмачтовое судно казалось таким надежным, добротным. И называлось бригантина, как любезно пояснил капитан.

Пассажиров, можно сказать, под белы ручки провели по трапу, показали каюты… Капитан, помнится, был так авантажен. Мужественное загорелое лицо, небогатый, но чистый костюм, шляпа с пером… Он производил благоприятное впечатление.

Правда, потом ни Соня, ни ее спутники этого бравого моряка больше не увидели.

Зато вся команда, а особенно старший помощник капитана, пока носили в каюты вещи пассажиров, выказывали в общении с ними отменную вежливость и предупредительность. Никто из прибывших до последнего момента ничего не заподозрил…

Когда судно отошло от причала — точнее, покинуло акваторию порта, Соня постаралась расслабиться и задавить в корне не отпускавшую ее тревогу. В последнее время, казалось, она ни с того ни с сего поселилась в Сониной душе.

Захватив с собой Мари, княжна зашла в каюту Жана Шастейля и предложила сопроводить ее на палубу, где они смогут вчетвером — Жан взял с собой в путешествие своего камердинера — полюбоваться водами Средиземного моря.

Долго любоваться им не пришлось. Едва пассажиры поднялись на палубу, последовала негромкая команда старшего помощника, их окружили, кто‑то ударил Жана, а когда ему на помощь бросился камердинер Люсьен, его попросту убили и выбросили за борт, как мусор, как хлам!

От ужаса Соня едва дышала — в один миг жизнь ее переменилась самым страшным образом.

Довольно хохоча, старший помощник схватил ее своими грубыми лапами, и тогда на него бросилась Мари…

Как же они могли так глупо попасться?!

— Что с Мари? Она жива?

Граф приоткрыл было рот, чтобы ответить, но тут же оба вздрогнули от грубого окрика: