Замуж за барристера

Свадьба была, пожалуй, даже слишком скромной для джентльмена с таким достатком, как Томас Уивер. Его поместье Ноблхос ежегодно приносило по четыре тысячи фунтов стерлингов, кроме того никак не меньше тысячи он имел, выставляя своих лошадей на скачках, поэтому обе его дочери — старшая Элизабет и младшая Эмили — ни в чем не знали нужды, а первая к тому же, уже достигнув совершеннолетия, считалась весьма завидной невестой. Именно ее свадьбы и ждали соседи мистера Уивера, просватав Элизабет за ее кузена Эшли Ходжа, с которым она водила самую нежную дружбу.

Однако как гром среди ясного неба в Кроукомбе* грянуло известие о совсем другой помолвке. Хранивший верность умершей жене в течение четырнадцати лет Томас Уивер решил жениться, да еще на ком! На гувернантке своих дочерей — даме пускай во всех отношениях приятной и имеющей равное ему происхождение, но все же подходящей владельцу Ноблхоса не больше, чем елка к Хэллоуину. Спокойная, уравновешенная, обладающая ангельским терпением и совершенно небританской внешностью Черити Миллс была полной противоположностью упрямому, вспыльчивому, громкоголосому нанимателю, способному без особых усилий согнуть руками подкову. Они сходились только в одном — в обожании обеих мисс Уивер и уверенности в том, что те заслуживают самого лучшего. Мисс Миллс прожила в Ноблхосе почти восемь лет, прежде чем будущий супруг обратил на нее внимание, да и сама помолвка была уж слишком короткой, чтобы не вызвать кривотолки и не породить — одно чуднее другого — предположения о причине подобной поспешности.

И больше всех, пожалуй, таких предположений родилось в голове любознательной и проницательной Элизабет Уивер, которая, как и все присутствующие в церкви Святого Духа, пребывала в полном неведении относительно истинной причины проходящей в ней свадьбы. Как ни распытывала она отца и ставшую за столько лет хорошей подругой мисс Миллс, удовлетворившего ее ответа так и не получила. Черити лишь краснела и отводила глаза, что Элизабет списывала на ее давнюю влюбленность в Томаса Уивера, а отец, обычно не в меру говорливый, и вовсе обрывал беседу, стоило лишь той подобраться к столь неожиданной помолвке, оставляя Элизабет мучиться любопытством и вселяя в нее уверенность в том, что новоявленные жених с невестой что-то скрывают.

Такое предположение подтверждалось еще и тем, что мистер Уивер в последний месяц стал редко бывать дома, уезжая на несколько дней и не считая нужным объяснить дочерям, по какому делу. Но если Эмили в силу возраста куда как больше интересовала предстоящая свадьба, то Элизабет потеряла всякий покой от волнения и непонимания.

Единственным, кто разделял ее подозрения, был кузен Эшли. Бессменный жокей, приводящий лучших скакунов ноблхосской конюшни к победам в скачках, он уже много лет жил в поместье Томаса Уивера и ввиду отсутствия у дяди сыновей после его смерти считался первым в очереди на владение Ноблхосом.

На счастье своих дочерей мистер Уивер был бодр и полон сил и в свои сорок четыре думал отнюдь не о смертном одре, а о долгой и весьма полной жизни, чему свидетельством и стала объявленная помолвка. И Элизабет, конечно, должна была радоваться тому, что отец спустя столько лет тоски по первой жене наконец нашел в себе силы сделать еще одну попытку обрести семейное счастье, но она слишком хорошо помнила свою беседу с Эшли, от которого не сумела скрыть переживания.

— Тоже досталось, кузина Лизбет? — с сочувствием спросил тот, когда Элизабет после очередной неплодотворной беседы с отцом в растрепанных чувствах отправилась на конюшню и столкнулась там с вернувшимся после тренировки Эшли. Она попыталась было сделать вид, что не понимает, о чем речь, но Эшли слишком хорошо знал ее, чтобы поддаться на подобные ухищрения. B гневе, в расстройстве Элизабет первым делом седлала свою быстроногую любимицу Тайну и топтала вместе с ней Квантокские холмы** до тех пор, пока не изгоняла из головы неприятные мысли и не обретала душевный покой. Пару раз Эшли сопровождал ее в таких прогулках и теперь мог с уверенностью судить о состоянии кузины. — Брось, я давно заметил, что со стариком творится неладное. Это еще на Королевских скачках началось. Помню, обратился к нему с каким-то простейшим вопросом, а он накинулся на меня, будто на злейшего врага. Я было решил, что он в честь победы выпил лишнего, вот и перестал собой владеть. Ан нет, и на следующий день лучше не стало. Лицо багровое, глаза безумные — и бормочет чего-то. Меня вообще как будто не узнает. Я уж и за дохтуром сбегал: вдруг, думаю, приступ какой? Так он что мне, что дохтуру этому злосчастному такого наговорил, что твоим нежным ушкам слышать никак не положено. Потом, правда, расчухался немного, прощения даже попросил за свой срыв, да только чудилось мне, что история на сим не закончилась.