Заметки мирянина. Воздух Церкви

В институте я писал дипломную работу по протопопу Аввкуму. Помню, на защите, а это было в 1985 году, мне сказали, что мои дипломные потуги при некоторой доработке можно издать в качестве научной статьи. Тогда я очень этим гордился. А сейчас перечитал свою дипломную работу с чувством горькой грусти. Это довольно неглупые ответы на совершенно бессмысленные вопросы. Игры в бисер. Это могло быть интересно, как интеллектуальная разминка, но ни какого самостоятельного значения не имеет. У меня была мысль переделать свою работу, но оказалось, что там нечего переделывать, потому что это ни о чём — выбросить и забыть.

Дело не в том, насколько я вырос с тех пор. Дело в том, что это написал юноша, который не верил в Бога, а перечитал старик, который уже четверть века в Церкви. Я давно уже переехал жить в другой мир. Конечно, ни один старик не станет играть в свои детские игрушки, но они могут быть дороги ему, как память о детстве. Вот только если старик понимает, что в детстве играл совсем не в те игрушки, в какие стоило, это уже не просто грустно, это очень горько.

А как воспринимать седовласых старцев, мэтров отечественного литературоведения, которые так всю жизнь в те самые вредные игрушки и проиграли, этим стяжав себе почёт, уважение и приличные профессорские зарплаты? Этот вопрос у меня возник, когда перечитал конспекты научных работ, которые тогда штудировал для своего диплома. Со студента, который что-то там строчил в перерывах между пьянками, не многое и спросишь, но с профессора, который посвятил этому всю жизнь, можно спрашивать по полному счету. Сейчас я пришёл в тихий ужас, когда прочитал, что писали корифеи отечественного литературоведения о сочинениях протопопа Аввакума.

Более всего поразила то, до какой степени литературовед может быть равнодушен к содержанию текста, который исследует. По поводу «Жития протопопа Аввакума» они пишут о его языке, о стиле, о жанровой природе, о реализме, натурализме, барокко — о чем угодно, только не о том, о чём это было написано.

Аввакум боролся с идеологией реформ патриарха Никона, он хотел донести до читателей свою правду. А их совершенно не волнует, правда это или не правда. Они говорят: «Вы только посмотрите, как это живенько написано. Это, наверное, барокко. Или не барокко?» И вот по поводу «аввакумовского барокко» они готовы спорить хоть всю жизнь, ни слова не сказав о том, за что боролся Аввакум.

Конечно, наивно было бы ожидать от советских литературоведов участия в богословских спорах, беда однако в том, что литературоведы и сейчас такие же: как только речь заходит о религии, они совершенно перестают воспринимать содержание, предпочитая рассуждать о красоте стиля. Они легко прощают автору его веру в Бога, как бы даже вовсе её не замечая (автор не виноват, что жил в средние века и разделял заблуждения эпохи) и говорят исключительно о художественных достоинствах текста.

Исходя из этой логики, почему бы литературоведам не изучить основательно «Майн кампф» Гитлера? Это ж книга. Это ж немецкая литература. У Гитлера, может быть, язык очень хороший, композиция необычная или ещё какие литературные новшества, а на содержание ведь можно и внимания не обращать. Почему до сих пор не появились литературоведческие исследования типа «Гитлер и Гёте» или «Влияние немецких романтиков на творчество Гитлера»? Но книга Гитлера так болезненно затрагивает живой нерв ХХ века, что ни кто и ни когда не будет пытаться исследовать её, как литературный памятник, абстрагируясь от содержания. С Аввакумом так можно, потому что исследователи совершенно не чувствуют, насколько болезненно его «Житие…» затрагивает живой нерв русского ХVII века, да и всей нашей национальной истории. Им не больно от содержания, поэтому они так легко рассуждают о стиле. Гитлера даже издавать боятся, как бы кто чему плохому не научился. Аввакума издают легко и радостно, не усматривая в содержании его сочинений ни каких страшных примеров.