Залёгший на дно

В конце концов он поддался тому, что прежде балансировало где-то между ехидными замечаниями и нездоровой увлечённостью. Во время многочисленных поездок, которые он совершал по рабочим делам, колеся по северо-восточной Пенсильвании, через Скрантон, Маунт-Поконо, Джим-Торп и Хоразин, а ещё заезжая в пределы штата Нью-Йорк, в Бингемтон и дальше, в Рочестер или Олбани, он начал подмечать, особенно в пути поздно ночью, когда оставался один-одинёшенек — насколько необыкновенно необитаемым, без каких-либо следов человечества, казался пейзаж, а цивилизация, в образе деревень, ферм или кемпингов, появлялась лишь в долинах. Гряда лесистых холмов, нескончаемо тянущаяся на мили и мили, выглядела совершенно первозданной. Как-то он шутливо заметил своей жене, что, если когда-нибудь по этим гребням пойдёт войско орков-захватчиков, и сумеет удержаться от стрельбы фейерверками и врубания своих бумбоксов на полную громкость, то они незамеченными доберутся чуть ли не до самого Гаррисберга — столицы штата. Иногда, зимой на закате, когда на фоне сверкающего неба вырисовывались силуэты безлистых деревьев, он фантазировал, будто краешком глаза замечает загадочные фигуры, мечущиеся между чёрными стволами; а ещё представлял, что свет из-за тех холмов исходит не только из этого мира.

Оттого-то этой последней ночью, когда он ехал, терзаясь невероятными муками, сам не зная куда направляется, словно животное, безотчётно ищущее укрытия и заехал в самую середину особенно тёмного участка глухомани, где не виднелось и далёкого огонька фермерского дома. Он позволил машине выкатиться на то место, которое могло оказаться либо естественной прогалиной, либо остатком какого-то заброшенного поля. Потом, ибо когда-то в другой жизни, натура у него, видимо, была склонна к систематичности, он перевёл рычаг переключения скоростей на стоп, заглушил двигатель, поставил автомобиль на ручник, выключил фары, бережно вытащил ключи из замка зажигания, затем вылез и запер дверцу машины, а ключи убрал в карман.

Воспоминания у него отсутствовали. Когда он пытался припомнить что-то, случившееся раньше нескольких минут назад, ничего не получалось. Осталось лишь бремя необъяснимой печали, пришедшее на смену своеобразному душевному окоченению. Он не понимал, от чего убегает, только то, что должен двигаться. Было так, словно он всё отпустил, словно он висел над бездной, вцепившись в ограду и разжал руки, чтобы вечно падать и падать. Такое впечатление ещё больше подкреплялось тем фактом, что, когда он зашагал вперёд, земля слабо дрогнула, он оступился в канаву и потерял очки, прежде, чем сумел выбраться. Но затем он инстинктивно покарабкался вверх по каменистому склону холма, прямиком к деревьям. Вскоре вокруг сомкнулась непроглядная темень. Хватаясь за деревья — тонкие и безлистые — он подтягивал себя наверх.

Это походило на то, как будто плывёшь во сне — вверх, вверх, прочь от чёрной пустоты, что грозила его поглотить; так, словно он возносился в небеса.

Царила тишина, тоже будто во сне. Он слышал лишь своё тяжёлое дыхание, в ушах отдавались удары сердца. Словно всё затопило сном. В лесу не слышалось никаких обычных ночных звуков: ни сверчков, ни птиц, даже ветки не скрипели на ветру.

Повинуясь инстинкту, он всё время рвался наверх, возможно, уже несколько часов. Наверное, как и во сне, время тут не шло и эта ночь не кончится никогда, и он так и будет вечно взбираться.

Он тихо заплакал, не совсем понимая, почему. Что-то всплывало из тьмы его утраченных воспоминаний, как будто со дна замутившегося бассейна поднималась выкрашенная белым табличка и ему подумалось, что утром, если оно настанет, крикливые газетные заголовки сообщат гораздо больше, чем «МУЖЧИНА БРОДИТ ПО ЛЕСУ».

Но отчего-то он не очень стремился узнавать, что там будет сказано. Ему не хотелось даже чётко формулировать эту мысль. Он понимал, что не должен этого делать. Словно бы мать замечала тебе: «Перестань это ковырять».

Перестань.

Перестань.

Перестань.

Лишь спустя долгое время он осознал, что уже не одинок.

Не так уж много удалось ему расслышать, а увидеть он сумел только тьму. В любом случае, всё, что дальше нескольких футов, без очков виделось размытым. Взглянув вверх, он не увидел вообще ничего, либо потому, что небеса закрывали тучи, либо потому, что звёзд ему не удалось разглядеть. (Он знал, что ясной ночью звёзды тут смотрелись изумительными и сияющими. Эта ночь ясной не была. Или так или, почему-то звёзд больше не было).

Нет, он просто ощутил некую замкнутость, доступность, вроде той, когда наощупь пробираешься по неосвещённому туннелю и, вытягивая руку, ты почти уверен, что стена рядом, даже если не удаётся действительно до неё дотронуться.